Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вы случайно не из сумасшедшего дома?

Находчивость помогла Николаю Максимовичу обратить всё это в шутку, хотя тоже не безобидную.

– Ещё несколько месяцев пролежу вот так, на спине, действительно попаду туда, – сказал он. – А вы, извините, только что оттуда? Как там жизнь?

Ворчун поднялся с кровати, побагровел, надулся и, сердито бормоча, вышел из палаты. Мы с Андреем Андреевичем посмеялись, а Николаю Максимовичу было невесело.

– Эта Магира Хабировна и в самом деле хочет свести меня с ума, – пожаловался он. – То какого-то хана положит рядом со мной, то шайтана в образе человека, а теперь, пожалуйста, брюзгу подсунула… И вы тоже хороши! – налетел он на нас. – Нет чтобы возразить… Писатель вымолвит за день одно-два слова – и то событие, а конструктор и того не скажет.

Претензии свои артист однажды высказал Магире-ханум. Ей был неприятен этот разговор, она нахмурилась. Весь этот день Магира-ханум говорила с нами строгим тоном… Позже узнали причину плохого настроения. Оказывается, после несчастья с Анисой Чиберкеевой Алексею Лукичу и Магире Хабировне горздрав записал по строгому выговору. До нас дошло, что по этому поводу в больнице было шумное собрание персонала, приезжал сам Тютеев. Наверно, это была правда. Тютеев вместе с главврачом прошёлся по палатам, расспрашивал нас, довольны ли лечением, нет ли у нас жалоб, претензий. Тогда мы не знали, чем вызван этот обход. После, когда уже пошли всякие слухи, я однажды, пользуясь тем, что Магира-ханум подсела к моей койке, спросил:

– У вас какие-то неприятности по работе?

– Пожалуйста, не напоминайте мне об этом, – сказала она страдающе. – Я думала, что после этого страшного события у некоторых спадёт чёрная повязка с глаз и они поймут весь ужас происшедшего. Но Тютеевы остаются Тютеевыми – им бы только проформу соблюсти…

В тот день мы ещё не знали этих подробностей, и Николай Максимович жалобы свои на неприятных соседей закончил в обычной для него шутливой манере:

– Дайте мне руку… – И он, не дожидаясь разрешения, поцеловал руку Магире-ханум. – Только я могу это сделать, другие не сумеют! – победно заявил он.

Магира-ханум грустно улыбнулась.

– Вы неисправимы, Николай Максимович.

Больница отапливалась газом, поэтому кочегары не жалели топлива. Жарили днём и ночью, когда надо и не надо. В палатах стояла духота. Не хватало воздуха. Время от времени мы звали санитарку и просили открыть форточку. А Ворчун не терпел этого. У него в горле что-то бурлило и скрежетало от негодования.

Как-то вечером в нашу палату вошла с ведром и тряпкой санитарка Маша. Николай Максимович любил подшучивать над этой хохотушкой.

– Вам приходилось слышать такой смех? – обращался он к нам. – Будто серебряные колокольчики звенят. Если б проводились состязания хохотушек, Маша, несомненно, взяла бы первое место. Люблю женщин, умеющих смеяться!

Вот к этой Маше Ворчун стал придираться с первого же дня. Нарочно уходил из палаты, когда она появлялась, и, усевшись где-нибудь в укромном месте, принимался стонать, будто от нестерпимой боли, а когда кто-нибудь из сестёр или врачей наталкивались на него и спрашивали, что с ним, он недовольно отвечал:

– Мне в палате покоя нет.

Мы не знали об этом раньше. Дошло до нас только после того, как Магира-ханум пожурила нас за то, что причиняем беспокойство новому соседу.

Ночью все мы, трое «старожилов», плохо спим. Зачастую и снотворное не помогает. Стонем, бредим, храпим. Неприятно бывает, но ещё никому не приходило в голову жаловаться на нас. Ведь при сердечной болезни так дорог и нужен сон, с таким трудом забываешься. И вот только забудешься, в ту же минуту Ворчун привстаёт и, ухватившись обеими руками за спинки двух кроватей – за свою и за соседскую, раскачиваясь, принимается дико гоготать: «Го-го-го!» И не умолкает до тех пор, пока не явится кто-нибудь из сестёр или врачей. Тогда его берут под руки, укладывают в постель, и он замолкает. Но едва больные начинают засыпать, он повторяет всё сначала. Или учиняет новую обструкцию: стуча своей толстой палкой о пол, направляется к телефону в дальнем конце коридора. Этот стук разносится по всем палатам, погружённым в тяжёлое забытье, и у многих на всю ночь пропадает сон. Во всяком случае, сам я не раз просыпался от стука, отдающегося в мозгу, и уже до утра мучился бессонницей.

В больнице ничья личная жизнь не может оставаться в тайне. Здесь очень скоро всё узнают. Оказывается, Ворчун только в прошлом году женился на женщине лет на тридцать моложе его. Правда или нет, но женщина якобы позарилась на квартиру Ворчуна и теперь надеется, что муж не вернётся из больницы. А сам Ворчун, проверяя, не затеяла ли жена шашни, ночь-полночь – звонит из больницы домой. В коридоре тихо, поэтому мы слышим каждое его слово.

– Милая, ты дома одна? – спрашивал он. – Хорошо, я верю… Прошу тебя: экономь деньги, не транжирь на конфеты и шоколад. Соседей в квартиру не пускай, а то ещё стянут что-нибудь. Принесут мою пенсию – никому не давай в долг…

– Ужасное духовное убожество! – однажды воскликнул актёр, когда Ворчун закончил свой очередной разговор. И всем нам стало как-то не по себе: очень грустно и неловко.

Сегодня наша хохотунья Маша пришла почему-то невесёлая и ни разу не засмеялась даже шуткам Николая Максимовича.

Ворчун, как только явилась Маша, по своему обыкновению, встал и вышел.

– Маша, с мужем, что ли, поссорилась? – не унимался актёр, пока Маша прибирала в палате.

– Ах, Николай Максимович! – вдруг с горечью воскликнула санитарка и, не выпуская мокрой тряпки из рук, уткнулась лицом в стол и заплакала.

Мы растерялись от неожиданности. Особенно неловко чувствовал себя артист – он ведь хотел развеселить Машу.

Причину мы узнали позже. Маша не обиделась на Николая Максимовича. Оказывается, она уже еле сдерживала слёзы, как только вошла к нам. Вчера этот самый Ворчун пошёл к главврачу и нажаловался на ни в чём не повинную санитарку, – будто та невнимательна к больным, только и умеет, что хохотать. Главврач вызвал Машу и довольно сердито отругал.

Если бы нам разрешалось ходить, мы все трое немедля пошли бы к главврачу и защитили несправедливо обиженную санитарку. Действительно, каким неисправимым брюзгой надо быть, чтобы злиться да ещё жаловаться на человека, который своим чистосердечным смехом скрашивает жизнь тяжелобольных!

На другой день мы высказали своё мнение Магире-ханум. Но она почему-то постаралась замять разговор, причём мы заметили, что она отвернулась, прикусив губу.

Я ждал Диляфруз, чтобы выведать у неё эти маленькие тайны, столь важные в нашем однообразном,