Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

и первый раз, она вернулась домой вся залепленная снегом. Сахипджамал ещё не ложилась, ждала квартирантку.

– Устала очень, спать хочу, – только и сказала Гульшагида и тут же свалилась на постель.

Утром ей передали, что Нигматджан скончался. А через два дня – новая беда. Приехавший из Казани онколог осмотрел Нурлыгаян, покачал головой. А когда остался наедине с Гульшагидой, сказал:

– К несчастью, ваши подозрения подтвердились: он, проклятый!.. Нужно отправить в Казань на операцию. И немедленно, Гульшагида Бадриевна!

Больной, конечно, не сказали всей правды, но от мужа ничего не скрыли. Бригадир Питяняй Якуб, мужчина лет пятидесяти, ещё в силе, услышав роковой диагноз, сперва не хотел верить. Ведь жена вроде не сильно болела. Ну кто не кашляет, у кого дыхание не сдавливает… Наконец, кажется, понял неотвратимую беду.

– Что ж поделать, доктор. Раз вы говорите – надо везти в Казань, будь по-вашему… Когда же отправляться в путь?

– Завтра же, Якуб-абы… Дорог каждый час. Не говорите Нурлыгаян ничего лишнего. Мы сами объясним ей, что необходима операция. В Казани её осмотрят лучшие врачи. Я напишу об этом профессору, у которого училась…

* * *

Едва Гульшагида снова обжилась в Акъяре, к ней зачастили два молодых человека. Один из них – директор школы-десятилетки, окончивший в прошлом году университет, и ещё – второй секретарь райкома партии. Ясно было, что оба джигита навещают доктора и в больнице, и на квартире не из-за хвори. Да они и сами не скрывали своих чувств. Порой Гульшагида стала подумывать: «Уж не остановить ли выбор на одном из них? Что ни говори, как ни думай, годы идут. Сколько можно ждать, кого и откуда?.. Здесь ведь нет ни обманчивой Федосеевской дамбы, ни просвета надежды».

Не очень-то радостные мысли, хотя нет в них ничего зазорного. А тут ещё Сахипджамал жужжит в уши:

– Ради чего губишь в одиночестве молодость? Не успеешь оглянуться, душа моя, как пожелтеет от печали лицо. Кому нужна будешь, когда состаришься? Если в молодости не поворковать вдвоём, как пара голубей, так нечем будет и жизнь вспомянуть.

Гульшагида понимала, что эта простая женщина по-своему права. Ещё как понимала! Но… Иной раз она плакала до рассвета, а иногда и плакать не могла – лежала, застывшая, будто скованная льдом. В такие минуты ей становилось страшно: ведь она уже побывала замужем, а всё ещё мечтает о девичьей любви. Не обманывает ли она себя? Ведь нынешние отзвуки её былых чувств – всего лишь тень прежней загубленной любви. Можно ли надеяться, что тень оживёт?..

Природа наделила её некоторой волей, Гульшагида не давала разрастаться душевным мукам – вся отдавалась делу, а если выпадет свободная минута – возьмёт да запоёт песню, чтоб забыться. Напевала, что придёт на ум. Сперва твердила на разные мотивы одни и те же бесхитростные слова: «Не грусти, не кручинься, вспомни…» О чём вспомни?.. И вот, словно бусы, нанизываются целые фразы, и в душе начинают звучать, складываться отрывки мелодий. А потом она уже напевает целые строфы, – звуки катятся волна за волной. Гульшагиде и в голову не приходило, что она складывает песню. А песня-то возникла в сердце, вырвалась на волю. Вот она, эта песня:

Не тужи, не кручинься, бедное сердце!

Не желтей, не томись, душа!

Любовь прилетит, – она ведь, как ласточка,

Дождётся своей весны.

Сердце моё, не терзайся надрывно,

В мире хватит простора для всех.

Погляди, наступает рассвет! Скоро пройдет зима…

А пока – снег идёт в Акъяре, снег…

Терпи, моё сердце! Молчи в ожиданье любви!

Он вернётся к тебе – кивнёт, позовёт.

Пусть он не знает, пусть он не видит,

Как горит, не сгорая, любовь…

Веет ветер с востока, бродит по небу луна, –

А в душе только ты – всегда, постоянно…

Видишь, сердце, светает, идёт из полей весна,

Скоро тронется лёд, синий лёд на реке Акъяр.

Так напевала Гульшагида, возвращаясь вечером из больницы. Как это удивительно – твои раздумья и переживания выливаются в песне! Гульшагида так разволновалась, что тихонько всплакнула. Уж не помнит, как вернулась домой.

Сахипджамал в этот вечер священнодействовала перед жарко пылавшей печкой: засучив рукава и, словно играя сковородником, вытаскивала из печки сковородку за сковородкой с горячими, пышными оладьями. Она обрадовалась возвращению Гульшагиды.

– Ай, хороший ты человек, душа моя Гульшагида! Как раз к оладьям поспела. Замечательные оладьи – на кислом молоке, на дрожжах… – Но, взглянув на Гульшагиду, хозяйка испугалась: – Ой! Что с тобой случилось?

А Гульшагида, даже не раскутав шали, не сняв пальто, упала грудью на стол, уронила голову на руки и зарыдала уже в голос. «Должно быть, в больнице что случилось», – подумала Сахипджамал и не стала больше приставать с расспросами.

Наплакавшись, Гульшагида долго неподвижно сидела за столом, устремив взгляд куда-то мимо чайника, кипевшего на самоварной конфорке. Ей мерещилась то зимняя казанская улица, то Федосеевская дамба ранней весной, то тёмные силуэты в освещённом окне – силуэты Ильхамии и Мансура…

Порой Гульшагида спрашивала себя: чем больше всего покорил её Мансур, какими таинственными силами? Мужской красотой? Отвагой? Умом?..

И тогда снова и снова оживали воспоминания… Берег Казанки, водоворот на середине реки, прыжок Мансура в эту крутящуюся воронку… А вот ещё картина. Целой компанией студентов они ходили далеко в лес. Гульшагида вывихнула ногу. Сочувствующих было много. Одни предлагали сделать перевязку. Другие принялись мастерить из веток носилки. А Мансур… Мансур молча взял её на руки, как ребёнка, нёс до тех пор, пока на лесной дороге случайно не подвернулась попутная машина. И ещё… вдвоём на берегу Волги они попали под проливной дождь. Это был короткий бурный ливень, неожиданно грянувший в ясный, солнечный день. На ногах Гульшагиды были новенькие босоножки, купленные на последние рубли студенческой стипендии. Она сняла их, завернула в газету. Мансур из солидарности тоже разулся. Потом, накрывшись плащом Мансура, они босиком шлёпали по мокрой траве и обулись уже перед тем, как выйти на улицу Баумана.

Обычно Мансур одевался просто. Но на какой-то праздничный студенческий вечер явился в новом костюме, – высокий, стройный, с чёрными живыми глазами… Ой, как обрывалось и жалобно ныло её сердце, когда он танцевал с другими девушками! И как она была горда и счастлива, когда Мансур наконец пригласил её! Она не утерпела и, зардевшись, шепнула ему: «Ты сегодня больше ни с кем не танцуй… только со мной…» Это, в сущности, было