Дорога жизни - Елена Тихомирова

может, её разрезали на десятки лоскутов. Это мне неизвестно, всё равно своего главного свойства шляпа, даже если её восстановить, будет уже лишена. Для активации любых артефактов Леоса Виндшопа требовалось произнести какое-либо из его стихотворений. Это являлось непременным условием создателя. Ещё одна его шутка, имеющая перед собой цель выставить себя не только мастером-магом, но и известным поэтом. И да, по этой причине некоторое время сборники его стихотворений можно было встретить повсеместно. Но впоследствии их признали опасными и те, что не уничтожили, поместили в закрытые книгохранилища.

- Опасными? – не мог поверить в услышанное Люций. – Чем какие-то стихи могут быть опасны?

- Тем, что кто-то ненароком может прочитать их не в то время и не в том месте, - на холодном лице Лютье Морриэнтэ возникла тень усмешки. – Да будет вам известно, мэтр Орион, однажды наследный принц одной из стран, что уже не существует, решил повеселить друзей забавными четверостишиями, а в результате умер и он, и все, кто был по близости от него.

- Что случилось?

- Принц нечаянно оживил каменную горгулью, что уже как три сотни лет украшала королевский парк. Позже выяснилось, эта горгулья являлась одним из поздних творений Леоса Виндшопа, а к моменту старости он уже нисколько не слыл шутником. Это был очень и очень опасный маг, помешанный на уверенности, что окружающие желают ему смерти.

- Странно. Я никогда не слышал ни о таком маге, ни об этом печальном происшествии, - поразился Люций.

- Неудивительно. Всё это произошло тогда, когда я ещё не был вынужден существовать вблизи своего моста. И, кстати, о нём, - как-то совсем неприятно уставился на своего гостя Лютье Морриэнтэ. - Не буду скрывать, мэтр Орион, ваша идея о том, чтобы мост проклясть, показалась мне крайне соблазнительной.

- Да что вы? – отшатнулся Люций. – Я был немного не в себе, вот и сказал такое.

- И всё же это не мешает мне требовать от вас ответной услуги за содействие. Всеми стихиями клянусь, вы ни за что не покинете мою башню, покуда качественно не проклянёте этот ненавистный мне мост!

Люций и так оказался впечатлён грозными молниями, промелькнувшими в глазах эльфа, но Лютье Морриэнтэ не остановился на этом. Он вытянул руку и короткий жезл, зажатый в его ладони, превратился в искрящийся льдом посох мага.

***

Несомненно, совет королей никакого решения, связанного с временным перемирием, не утвердил. Новости оказались шокирующими, в них мало верилось, а потому монархи быстро пришли к единогласному требованию дать им время на обдумывание. Обдумывать при этом (по мнению Германа Грумберга и не только его) они собирались исключительно то, как станут земли Верлонии между собой делить. Озвученный Владыкой Судеб категоричный отказ Лиадолла выступить против империи Золотого Паука, покуда не будет решена проблема Погибели, кое-кто посчитал отнюдь не за трагедию, а за истинное счастье. Чего не радоваться? Верлония лишилась опасного союзника, можно смело организовывать происки против неё. А что по поводу благородной цели, так предательски оставленная без подкреплений Лавратия всегда под рукой. А если не Лавратия (вдруг империя Золотого Паука действительно бездействовать примется, вдруг на самом деле Погибель существует), так Верлонию можно обвинить в потере Путеводной Звезды или же в ненадлежащем её поиске.

Как говорится, было бы желание, а уж повод найдётся.

И понимающий всё это Ричард Пятый едва ли не проклинал всех и вся, получая донесения о поисках Анны Вэст. Пусть прочие страны искали эту женщину спустя рукава (не так уж это в их интересах было), зато вся Верлония в самый короткий срок оказалась поставлена на уши. Паутина поисков в считаные дни разрослась до небывалых размеров, и Герман Грумберг, словно паук, находящийся в её центре, реагировал на малейшие колебания нитей. Увы, полезной информации до сих пор было недостаточно. Ведь несмотря на становящиеся всё более обильными данные, предпосылок для выявления самого главного – местоположения, по-прежнему не имелось. Герман Грумберг мог только скрежетать зубами, вновь и вновь перелистывая обширное личное дело Анны Вэст. Особа эта была таковой, что имела все шансы залечь на дно. Тем более, в Верлонии, откуда была родом её мать (тоже не последнего десятка мошенница).

Да, поиски Анны Вэст предвещали стать долгими, а потому, подумав, граф Мейнецкий вынужденно отдал и другой приказ – начать поиски останков некогда погибшего Сэо Литаня.

«С его специфической внешностью даже спустя столько лет есть шанс, что кто-либо его запомнил. Да и хотя бы регион известен. Западная Верлония, конечно, велика сама по себе, но всё меньше, чем Верлония в целом», - рассуждал Герман Грумберг так же, как рассуждал и о кое-чём другом. И, собственно, из-за этого другого леди Каролина впервые за много лет оказалась в его спальне.

- Что вы себе позволяете? – возмутилась супруга графа Мейнецкого, едва за нею закрылась дверь. – Другой возможности поговорить со мной наедине вы не способны изыскать, что ли?

Да, разумеется, не ради супружеской близости Герман Грумберг эту мегеру к себе настолько близко подпустил. Увы, леди Каролина, став фрейлиной Её величества, королевский дворец почти не покидала, а лишних ушей и глаз там было видимо-невидимо. Поэтому Герман Грумберг всего-то задержался на службе настолько, чтобы ему предложили занять гостевую комнату из тех, в которых нет тайных глазков или двусторонних зеркал, а там он и отправил для жены весточку через прислугу. Рука, правда, нисколько не хотела писать всю ту романтическую чушь, которую требовал написать разум. Но, иначе, было бы подозрительно.

- К чему, если эта возможность самая естественная?

- Да что вы говорите? – с иронией осведомилась леди. – Для меня и для вас естественная? Негодяй! Вы вырвали меня из уюта моей комнаты, чтобы вынудить слушать ваши тоскливые речи, а после и храп! Вы всегда храпите, когда спите на кушетке.

- Тогда можете спать на ней сами, - огрызнулся Герман Грумберг, прежде чем грозно потребовал. – Прекратите свою истерику! Вновь кудахчите, как курица. Кудах-кудах, - даже изобразил он птичий говор. – А между тем я намерен вести речь о сохранении жизни Антуану и о спасении вашей жизни тоже.

- В ваши слова о беспокойстве за мою жизнь, мне как-то нисколько не верится, -