Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

отмахнулся священник. – Даже и просить не стану – позориться. Еще у кого?

– Кажись, у Силантия… ну да, у него есть, – Огнев показал пальцем. – Вона, за кормою привязан. Покричать?

– Покричи, сын мой, покричи, – обрадованно закивал святой отче. – Надобно мне к берегу метнуться вскорости – взад-назад.

Новоатаманский струг, расцвеченный яркими вымпелами, следуя во главе каравана, уже скрылся за излучиной, следовало поспешать, дабы потом спокойно нагнать струги. Да ведь пока суть да дело… Пока до Силантия докричались, да покуда он, сообразив, что к чему, челнок отвязал, послал казачка с веслами:

– Прыгай, святой отец! Вдвоем-то куда быстрее домчим!

– Спаси тя, Господи!

Священник вновь потянулся было к кресту, да конфузливо махнул рукою:

– А ну-тко, дай-ко весло, сыне…

Прошло совсем немного времени, когда разогнавшийся челнок ткнулся носом в песок у места прежней ночевки.

– Ты, сыне, тут обожди. Я живо!

Окинув взглядом кусточки, отец Амвросий заприметил сверкнувший на солнышках крест и быстро побежал к находке, едва не споткнувшись о плоский, незаметный в воде, камень. Сдернув с ветки златую цепочку с крестом, священник облегченно перекрестился с самой искренней благодарностью Господу, десятнику Силантию да дожидавшемуся в лодочке казачку. Перекрестился, глянул в синее небо… и обмер, заметив ловко спрыгнувшую с дерева фигуру!

Затаившись, священник внимательно присмотрелся, гадая, кто бы это мог быть? На менквов, вроде юы, не похож… колдун? Чернявенький такой, с чубчиком… ишь, стоит, оглядывается.

О, боже!!!

Да это же казак с новоатаманского струга! Из круга мокеевского ближнего человече – молодой да ушлый Семка Волк! И чего он тут делает? Тоже что-то забыл, да вернулся? Вон, и челнок в камышинах… Не сам ли атаман и послал верного своего клеврета? Интересно, за каким, прости, Господи, чертом, Семка Волк по деревам лазит? Да еще и дерево такое приметное, корявая, с толстым стволом, сосна с узловатыми ветками. А на ветках… на ветках какие-то красные лоскутки… Лоскутки!

Ну да, их же Ондрейко Усов и должен был на видном местечке вывесить – не для пропавшего атамана, так для Афони и прочих… Эх, Ондрейко, Ондрейко! Священник вдруг покачал головой – куда же ты знаки-то привесил? Совсем не к тому дереву, надо-то к осине, что у самого мыса – ведь туда казачки и двинулись, к излучине… Так ведь на осину-то Ондрейко и вешал, он-то, отец Амврсоий, самолично все видел! И… что же тут такое деется-то?

Да ничего! Обыкновенное предательство, что священник, человек жизнью битый и опытный, видал уже не раз! Яснене-енько все, поня-а-атно. Новому-то атаману старый – зачем? Власть возвращать обратно? Ага-а-а… хитер, хитер Мокеев, предусмотрителен, хоть и не верил в возвращение Ивана, да на всякий случай стерегся! Ох уж и сволочина, хуже дракона зубастого! А Семка этот… вот и правильно прозвали – Волк.

Между тем, сделав свое подлое дело, молодой казак пригладил рукою чубчик и, прыгнув в челнок и, не оглядываясь, погреб на середину реки, догоняя ушедшие вниз по реке струги.

– Та-ак, – глядя ему вслед, покачал головой священник. – Одна-ако… Однако все исправления требует.

Дождавшись, когда Семкин челнок скроется за излучиной, отец Амвросий вырвался из кустов и, подойдя к сосне, деловито поплевал на руки…

– Ах, Господи, дела наши мирские…

Священник – еще все же довольно молодой, полный сил мужчина – взобрался на дерево ничуть не менее ловко, нежели казачина Волк, и, сняв лоскутки, столь же быстро спустился… побежал к мысу, к осине, на которой лоскутки те и вывесил… как еще с утра сделал Ондрейко Усов.

– Ну, вот… Так-то лучше будет! Так-то.

Шмыгнув носом, отец Амвросий довольно потер руки и, вполголоса напевая псалом, направился к ожидавшей его лодке.

– Эгей!!! – мчась на звук выстрела, что есть мочи закричал Еремеев. – Эгей! Господь с вами-и-и-!!! Богородица-Дева, радуйся!

Атаман кричал так нарочно, чтоб тем, кто стрелял – свои! свои же! – стало ясно, кто к ним бежит. Молодой человек держал Настю за руку, не отпуская, тянул за собой через овраги, через неширокие каменистые ручьи, через густые заросли можжевельника.

Странно, но людоеды за беглецами больше не гнались – то ли потеряли, то ли просто были уже пуганные выстрелами, и, несмотря на все свое скудоумие, прекрасно соображали, что к чему.

Да-а, скорее всего – пуганые…

– Эгей, православные-е-е!!! Эгей! – остановившись слегка перевести дух, еще громче закричал Еремеев.

Покричал, подмигнул тяжело дышавшей от усталости суженой, прислушался… и вскоре услыхал ответные крики! Ну да, невдалеке, за ельником, явно кто-то был! Уже стало слышно, как затрещали ветки…

– Эй, православные! – снова выкрикнул Иван и осекся, увидев выглянувшую из ельника девчонку в рыжей лисьей шапке, с плоским круглым лицом и черными, вытянутыми к вискам, глазами.

– Господи, Боже… – зачем-то заслоняя Настю, Еремеев удивленно посмотрел на девушку. – Ты кто?

– Я – Нэснэй, – неожиданно улыбнулась та. – Так мое имя.

– Это ты, что ль стрелял?

– Стрелять? Да, да, – девчонка сорвала с плеча лук – показала.

– Тьфу ты… Из пищали кто стрелял, спрашиваю? – устало рассмеялся Иван. – Пищаль, понимаешь? Бух! Бух!

– Бух, бух! – дева радостно закивала. – То Спаси, Спаси… Маюни, да-а!

– Маюни?! – бросившись к незнакомке, атаман обрадованно схватил ее за плечи. – А где он? Где Маюни, где? Подожди-ка… а ты, случайно, не из Аючей рода?

– Аючей! – громко повторила девчонка. – Та-ак! Атаман!

– Ну, слава богу, признала.

– Атаман! Атамане! Господи, глазам своим не верю. Атаман! И Настя с ним – живая!

Радостно вопя и потрясая ружьями из ельника, выскочили двое – Афоня Спаси Господи и Устинья… за которой, с луком в руках, бежал улыбающийся остяк.

– Живы все, живы… А мы ведь надеялись, Господа молили… ага!

– Ой, как вы похудели, да-а.

– А ты-то у нас всегда худой был! – обняв Маюни, Еремеев вскинул отрока на руки, закружил. – Боже, счастье-то какое – нашлись!

Устинья с Настей тоже уже обнялись и вовсю целовались:

– Ах, подруженька! Живая! Жива!

– Други! – вдруг поднял руку Иван. – За нами людоеды гнались… Кабы не подкрались, не напали бы.

– Не нападут! – пригладив растрепанные космы, Афоня недобро прищурился. – Они нас, спаси Господи, боятся.

– Боя оружного испугались?

– Его, – послушник тихонько засмеялся и, осенив себя крестным знамением, продолжал далее: – Людоедов тут одно семейство кочует. На нас третьего дня напали – мы и уложили с полдюжины, остальные убегли. Теперь, как выстрел услышат, десятой дорогой обходят, дураки-дураки – а иногда и умные.

– Вот и славно, что так, – дотронувшись до шрама на правом виске, Еремеев повторил еще раз: – Вот и славно.

А затем уже поинтересовался по поводу остальных и, узнав, что их еще придется