Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

Да гадов-то слишком уж много – ну, одного бы двух зарубил…

– Все… – захрипела Настя. – Не могу больше. Сейчас на дно пойду…

– Держись за меня, люба, – оглянувшись, атаман подставил руку. – Ну, к какому берегу плывем? К левому…

И тут вдруг, где-то в отдалении, за лесочком, ударил выстрел! Затем сразу – еще один.

Беглецы с надеждой прислушались, переглянулись…

– Ого! – широко улыбнулся Иван. – Кажись, стреляет кто-то. Не наши ли казачки палят? Где вот только…

– Там, – девчонка мотнула мокрыми волосами. – По правому берегу, за ельником.

– Ну, значит нам туда. Плыви, люба!

Глава 14

Острог

Лето – осень 1583 г. П-ов Ямал

При нововыбранном атамане казаки, как и при старом, по возможности останавливались на ночевку на островках, коими изобиловали многочисленные озера, или в редколесье, там, где дул ветер, где не было липкой болотной жары и густых, переплетенных меж собой зарослей, столь любимых зубастыми драконами, ящерицами величиной с амбар, толщиной с дерево змеищами и прочей плотоядной тварью.

Молодой казак Ондрейко Усов, по указанию атамана и отца Амвросия, первым делом, едва только струги приставали к незнакомому берегу, старательно метил деревья видными издалека знаками – то вешал высоко на ветках приметные цветные лоскутки, то срубал с толстых стволов кору – свежая отметина тоже была хорошо заметна.

О прежнем атамане, конечно, горевали немало, но нашлись среди казаков и такие, кто даже радовался новому вожаку, постепенно окружавшему себя сонмищем прихлебателей и дружков.

– Ужо, – на привалах бахвалился Олисей, – идола златого добудем – вы все боярами станете. А уж остальные, как Бог даст.

Темноглазая Олена с едва не вылезавшей из рубахи тугой упругой грудью довольно кивала, поддакивала, иногда даже и словечко кой за кого замолвляла, а могла и облить помоями, сгнобить – запросто. Как хозяйка держалась, никого не боясь… лишь отца Амвросия все же немножко побаивалась.

Все дружки-прихлебатели сидели по вечерам наособицу, своим – атаманским! – костром, лучшую пищу ели, даже поставили на одном из стругов бражицу из малины да ежевики – при таком-то тепле живенько ягоды вызревали, а брага – еще быстрей.

– Пейте, братие! – ухмыляясь, самолично разливал Мокеев. – И ты, Олена, пей!

Солнце тускнело, выкатилась в небо луна. Жарко горели костры, отражаясь в темной воде оранжевыми дрожащими звездами.

Подняв серебряный кубок, среди прочего добра взятый казаками на саблю еще в Кашлыке, Олена глянула на атамана, улыбнулась устами медовыми:

– За тебе, Олисей! За атамана нашего лихого… а иного нам и не нужно. Так, казачки?

– Так, так! – дружно подхватили прихлебатели. – Слава атаману Олисею Мокееву, слава!

Вроде и не много-то их и было, дружков, всего-то около дюжины, а все остальные казаки их, честно говоря, побаивались, промеж собой называя – ближний круг. Только некоторые не боялись, презирали открыто, да и к костру атаманскому редко шли, даже когда и звали. Средь них, само собой, священник, отец Амвросий, да Василий Яросев, десятник, да бугаинушко Михейко Ослоп, ну, и весельчак Ганс Штраубе… Силантий Андреев же вел себя нерешительно – новоявленного вожака не поддерживал, но и открыто выступать не решался.

А Мокеев уже свои порядки завел – дружков из «ближнего круга» в караулы не ставил, каждому по ненэйской деве дал и подумывал уже и к полоняницам бывшим подобраться… да покуда отца Амвросия гад толстощекий побаивался.

Олисей жил с Оленой открыто, никого не таясь, даже на людях тискал ее без стеснения… Кто-то плевался, кто-то ругался, а кто и рукой махнул – пусть его, тешится, лишь бы до идола дойти, да взять лихим ударом!

– Слава атаману, слава! – обновив бражицу, снова закричали прихлебатели.

Олена, отпив из кубка, чмокнула расплывшегося от нагулянного жирка Мокеева в щеку, шепнула:

– От немца бы десяток забрать надобно, разжаловать – что нам, своих, русских, десятников не найти, что ли? Вон хоть Семенко!

Семенко Волк – молодой, да ушлый уже, паренек с бегающим взглядом и кудрявым темным вихром – довольно осклабился, да громче других атаману здравицу закричал, а потом и вовсе бухнулся на колени едва ль не в костер, рванул на тощей груди рубаху:

– Ах, атамане, на все для тебя готов! Хучь в огонь, хучь в воду.

– Вот-вот, – обняв захмелевшего вожака, с жаром зашептала Олена. – Ты присмотрись к пареньку, Олисей, паренек верный, наш… не какой-нибудь там, прости господи, немец!

Мокеев вальяжно махнул рукой:

– Быть тебе, Семка, десятником!

– Коли одно дело сладишь… – сверкнув очами, продолжила дева.

Тихо промолвила, едва услыхать, да Семенко прозвище свое недаром получил – чуткий был, что надо, услышал.

Присел рядом на бревнышко, зашептал:

– Только прикажи, матушка-атаманша, все для тебя слажу.

– С утречка подойди, я скажу, что делать.

Не забыл Семенко Волк, с утречка, едва засветало, подобрался к шатру атаманскому, покашлял, позвал тихонько:

– То я, Семен, матушка-атаманша.

Знал, сам-то Олисей дрыхнуть может долго, а вот дева его, жонка невенчанная, коли что задумала, не проспит, не отступит.

Вот и сейчас не проспала, вспомнила:

– А, ты… Хорошо, что пришел. Сюда, к пологу присядь…

Шатер атаманский вдалеке от других стоял, опять же, как и костер – наособицу, чтоб не докучали, не мешали.

Дрогнул полог золоченый, Олена высунулась, очами сверкнула, да тихонько, шепотом, молвила:

– Сёдни на струг-то не торопись, потом на челночке нагонишь, тут будет для тебе одно дело. Дело тайное, важное.

– Все, матушка, исполню, – истово перекрестился Волк. – Говори, чего делать-то?

– Ондрюшку Усова, дурака, что в десятники заместо тебя метит, знаешь?

– Знамо, знаю, матушка. Одначе не дружимся мы, нет.

– Оно и хорошо, что не дружитесь. Слушай, дело какое к тебе…

Отец Амвросий нынче поднялся пораньше – рясу в водице выстирал, мирскую рубаху надев, да так, в мирском опосля и остался, хоть и грех, да не ходить же в мокром. А к обеду, Бог даст, высохнет ряса-то.

Повесив рясу на корму, под ветер, священник и оглянуться не успел, как уже запели трубы, возвещая отправление в путь. Взмахнули веслами казаки, отчалили струги – в добрый бы и путь…

Господи!

Святой отец хотел было благословить всех, протянул руку к висевшему на широкой груди кресту… Ан, ничего там и нету! Священник тут же и вспомнил – когда рясу-то постирать снимал, повесил цепь с крестом на кусточек… Да так ведь там и забыл, видать, бес попутал. Ай, не хорошо…

– Ай, Кольша, – обернувшись к кормщику, отец Амвросий скорбно покачал головой. – У нас у каких стругов еще челноки остались?

Кормщик задумчиво почесал бороду:

– У новоатаманского…

– Это мне – даром, – с презрением