В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

сел вместе с армянином на ковер, на пол, чтобы продолжать пить по-турецки. Когда же кувшин с вином они кончили, армянин стал тащить Николая Ивановича в Галату в кафешантан, где обещался ему показать каких-то черноглазых «штучек». Глафира Семеновна рассердилась, вспылила и выгнала армянина, а Николай Иванович, совсем уже пьяный, свалился на софу и уснул в чем был, то есть в чалме, в черногорском поясе и с старинным азиатским пистолетом за поясом.

Проснувшись под утро, Николай Иванович устыдился своего костюма, сбросил с себя все, разделся, лег спать, но ему уж не спалось. Голова трещала, во рту было сухо, хотелось пить, а пить было нечего. Он начал есть оставшиеся с вечера апельсины. Съел два, но убоялся расстройства желудка и остановился. Внизу, в армянской мясной лавке, уже были вставши. Слышались голоса. Можно было бы велеть поставить самовар и пить чай, но это значило бы разбудить Глафиру Семеновну, которая спала сладким утренним сном. Николай Иванович опять встал, потихоньку оделся и стал рассматривать вчерашние покупки: трубки, кальян, шитые золотом по бархату и атласу салфетки, шитый золотом сафьянный товар для туфель – и раскладывал все это на столе.

Вдруг сзади его послышались слова:

– Чего ты спозаранку-то вскочил? Или опять спозаранку нахлестаться хочешь?

Николай Иванович вздрогнул и обернулся. Глафира Семеновна смотрела на него заспанными глазами.

– Зачем же нахлестываться? Просто не заспалось, – отвечал Николай Иванович. – А вот теперь разбираюсь во вчерашних покупках. Какая прелесть этот ковер, который мы купили! А ведь он нам достался только за тридцать рублей.

– Прелесть, а сам вчера его залил вином.

– Ни боже мой! Чист он и свеж… Ни одного пятнышка. А как жаль, что мы вчера нигде не нашли готовых турецких дамских туфель без задков. Говорят, что только в Скутари на рынке можно их получить. Впрочем, ведь мы поедем в Скутари…

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – строго крикнула Глафира Семеновна. – Я вчерашнее помню. И где, где только ты не ухитришься напиться! Приехали в Константинополь… Мусульманский город… На каждом шагу мечети… Закон запрещает туркам вино, а ты…

И полились нотации.

Глафира Семеновна одевалась и точила мужа. Николай Иванович слушал и молчал. Наконец он спросил:

– Можно велеть приготовить самовар?

– Вели. Но вот тебе мой сказ: как только ты с армяшкой еще напьешься – сейчас мы собираемся на пароход и едем в Ялту. Лучше там проживем лишнюю неделю.

– Душечка, мы еще и половины Константинополя не видали. Кроме того, надо съездить на Принцевы острова, в Скутари, на гулянье на Пресные воды.

– Черт с ним и с Константинополем!

– Но ведь ты так стремилась сюда, так хотела…

– Я думала, он трезвый город, а он пьянее Нижнего Новгорода во время ярмарки.

– Из-за одной-то выпивки да так казнить город! Ай-ай-ай!

Николай Иванович покачал головой и, выйдя на лестницу, велел встретившейся ему Тамаре подавать самовар.

Нотации продолжались, но их прервал появившийся Карапет. Он сам внес самовар, поставил его на стол, поклонился супругам и сказал Николаю Ивановичу:

– Помнишь, что вчера обещал, дюша мой, эфендим? Как родиться, дюша мой, у твоей барыни-сударыни сын – сейчас Карапет к тебе его в Петербург крестить приедет. По рукам вчера хлопнул – значит, верно, – обратился он в Глафире Семеновне.

– Подите вы! Мало ли что с пьяных глаз говорится! – отвернулась от него та.

Заварили чай. Карапет не уходил. Он свернул папироску и подсел к столу.

– Давай, мадам, барыня-сударыня, и мне чаю, – сказал он. – Голова у Карапетки болит. Но Карапетка ой-ой какой молодец! Он принес и лекарство.

Армянин полез в карман шаровар и вытащил оттуда маленькую бутылочку.

– Что это? Коньяк? Ни за что не позволю в нашей комнате пить! – воскликнула Глафира Семеновна.

Армянин выпучил глаза.

– Отчего, барыня-сударыня, ты сегодня такой петух? – спросил он.

– Оттого, что не желаю, чтобы у нас было пьянство.

– Пьянство! Фуй! Зачем такие кислые слова, дюша мой? Я хочу полечить себя и твой муж, дюша мой.

– А я не позволяю.

Армянин покачал головой и спрятал бутылку в карман.

– Ох какой строгий у тебя мадам, дюша мой, эфендим! – обратился он к Николаю Ивановичу. – Совсем такая же орел, как мой покойница-жена.

Все молча пили чай.

– Ну, через час надо в Скутари ехать, – сказал наконец Карапет.

– Я не поеду, – обрезала Глафира Семеновна, сидя надувшись.

– Как не поедешь, дюша мой, кума мой милой? Вчера обещалась ехать. А туфли покупать? А кладбище смотреть? А дервиши турецкие видеть?

– Да ведь вы опять напьетесь, потом и возись с вами. Какое мне удовольствие с пьяными ездить?

– Глаша, да где же можно напиться-то на кладбище? Ведь мы на кладбище едем, турецкое кладбище посмотреть, – начал уговаривать Глафиру Семеновну муж.

– Кто вас знает! Вы и на кладбище вино найдете!

– Ну вот… Ну полно… Да ведь там, на кладбище, мусульманский монастырь, монастырь дервишей.

– Ах, уж я теперь и в мусульманские монастыри не верю! – махнула рукой Глафира Семеновна, но все-таки сдалась. – Ну вот что… – сказала она. – Я поеду в Скутари. Но как только я увижу, что вы хоть один глоток вина сделаете – сейчас же я домой и уж завтра же вон из Константинополя!

LXXXVI

Армянин Карапет опять в новом черном сюртуке без признаков белья, в феске и с суковатой палкой. Николай Иванович в барашковой шапке-скуфейке и в легком пальто. Глафира Семеновна нарядилась в лучшее платье и надела венскую шляпку с целой горой цветов. Они на новом мосту и направляются к пароходной пристани, чтобы ехать на азиатский берег, в местечко Скутари, расположенное против Константинополя. На пароходную пристань сходить надо с моста. Она прислонена к двум железным мостовым плашкоутам. На мосту по-прежнему теснота. По-прежнему пестрые костюмы разных азиатских народностей и турецких женщин напоминают маскарад. Балохонники собирают проездную дань с экипажей и вьючных животных, но супругов Ивановых Карапет ведет пешком, так как мост и пристань находятся от их жилища сравнительно близко.

Армянин говорит Николаю Ивановичу:

– За коляска и за проезд по мосту у тебя, дюше мой, двенадцать пиастры в кармане остались, а на эти деньги мы можем на пароходе у кабакжи выпить и голова своя поправить.

– Тс… – подмигивает ему Николай Иванович, чтобы тот молчал, и кивает на жену.

И вот они на старом грязном турецком пароходе, перевозящем публику из Константинополя в Скутари и делающем рейсы по Босфору вплоть до входа в Черное море и обратно. Публики много. Во втором классе, через который пришлось проходить, сидят прямо по полу, поджав под себя ноги, закутанные