В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

очередь муж. – Мне нужно. Сегодня вечером я буду писать Василию Кузьмичу письмо из Азии, так хочу ему и дервишей описать.

– Опишешь и не досмотревши. Ври, что в голову придет.

Вдруг один дервиш упал среди рева. Изо рта его била пена. Вслед за ним свалился другой дервиш и лежал уже без движения, раскинув руки. Лицо его было черно, глаза открыты. Падали третий дервиш, четвертый, пятый. Глафира Семеновна уж не смотрела.

– Довольно, довольно! На кладбище пойдемте, – торопила она.

– Да уж все кончено, мадам, барыня-сударыня, – проговорил армянин. – Сейчас леченье начнется.

И точно, все дервиши перестали реветь и качаться. Они опустились на овчины и сидели, тяжело дыша и свесив головы. Шейх поднял руки. На помост со всех сторон бежали турецкие женщины, тащили ребят, клали их вниз лицом и сами падали вместе с ними ниц. Шейх в сопровождении дервиша с чашечкой для пожертвований проходил по рядам лежавших, попирал их ногой, ставя ее на спину или другую часть тела, и шел дальше. Женщины, мимо которых шейх уже прошел, поднимались и клали дервишу в чашечку деньги. Положили и больную женщину на край помоста. Она кричала истерично и пронзительным голосом. Шейх и ей наступил ногой сначала на спину, а потом на шею.

– Это-то леченье и есть? – спросила Глафира Семеновна.

– Вот-вот. Он лечит через своего святость, – пояснил армянин. – Прежде, чтобы доказать свою святость, дервиши носили в голая рука уголья с огнем, ступали с голого нога на горячего красного железо, но теперь это полиция не дозволяет.

Подбежал и к супругам дервиш с чашечкой. Николай Иванович улыбнулся.

– На коньячишко просишь, святой муж? Изволь, изволь. Выпей за здравие Николая, Глафиры и Карапета, – сказал он и опустил в чашечку серебряную монету. – Ну, теперь на кладбище отправимся, – обратился он к Карапету.

– Да мы уж на кладбище, дюша мой. Вон могильного памятники стоят. Здесь в Скутари везде кладбище… – отвечал тот.

– Это ты говорил, что старое кладбище. Понимаю. Но где же новое?

– А вот за того маленького мечеть зайдем – будет и Нового кладбище.

Карапет указал на хорошенькую маленькую мечеть с двумя минаретиками, выглядывавшую из темной зелени кипарисов, и они двинулись вперед. Почти все турецкие женщины, находившиеся при богослужении дервишей Руфаи, направились туда же.

Ближе к Новому кладбищу стали попадаться палатки кафеджи с жаровнями, на которых стояли кофейники. На циновках, разостланных около палаток, сидели фески. Сами кафеджи звенели чашками в плетеных корзинках. Бродили булочники, продающие булки, вареную кукурузу и вареную фасоль. Вез на ручной тележке большой, укутанный ковром котел турок в чалме из грязных тряпиц и предлагал желающим горячий «плов». Везде продавалось съестное. Нашелся даже бродячий цирюльник, который около самой развалившейся ограды «нового» кладбища усадил своего клиента на ковер и брил ему намыленную голову.

Продавали разносчики с рук платки, полотенца, и наконец Глафира Семеновна увидала турка с плетеной корзинкой, из которой выглядывали те самые турецкие, шитые золотом по сафьяну туфли без задков и с загнутыми носками, которые она искала в Стамбуле на базаре и не нашла.

– Вот туфли-то! – радостно воскликнула она и подскочила к корзинке.

Турок-разносчик тотчас же приложил руку ко лбу, к сердцу, отдал почтительный поклон и стал хлопать туфлями подошву о подошву.

Глафира Семеновна отобрала три пары. Торговец сказал свою цену. Карапет начал торговаться и давал ему треть цены. Кой-как сошлись, и туфли были куплены.

– Отчего эти туфли только здесь продаются? – спросила Карапета Глафира Семеновна.

– Оттого, мадам, что их только самого старого старухи-турчанки носят, а они никуда больше не ходят гулять, как на кладбище. Да на того сторона, дюша мой, и старого старухи не носят такого старомодного туфли, а только здесь в Скутари, – был ответ.

Николай Иванович дернул Карапета за рукав и украдкой спросил:

– А выпить здесь коньячишку можно?

– Можно. Пойдем… – кивнул ему Карапет.

ХС

Необыкновенно веселый, ласкающий взор вид представляет из себя Новое, или Большое, кладбище в Скутари, расположенное на горе. Десятки тысяч памятников представились супругам Ивановым, когда они вошли за каменную ограду. От входа вились в гору несколько дорожек, обсаженных высокими и низкими кипарисами, и среди темно-зеленой зелени белелись белые мусульманские памятники, состоящие всегда у мужчин из трех, а у женщин из двух камней: одного, составляющего плашмя лежащую плиту, и другого – на ребро поставленную плиту. У мужских памятников третий камень составлял тюрбан или чалму, высеченные из какой-либо каменной породы и поставленные сверху третьего камня, немного в наклоненном виде набок. Памятники и кипарисы шли в гору и представляли из себя дивный вид для поднимающегося путника, но еще более великолепный вид открывался ему, если он обертывался назад. С высокой горы по направлению дорожек виднелся внизу голубой Босфор, а далее – европейский берег с причудливыми, разнообразными постройками, расположенными террасами.

Глафира Семеновна воскликнула:

– Ах, как здесь хорошо и уютно! А у нас-то в России какие кладбища! Мрачные, неприветливые, сырые. Плакучие деревья повсюду да еще жалобно каркающие вороны в придачу. А здесь… Ну посмотрите, какая прелесть вот этот уголок с усевшимися на ковре турчанками! – указала она мужу и Карапету.

– Турки любят, мадам, чтобы кладбище было хорошо, – отвечал Карапет. – Для турки кладбище – гулянье, а для турецки женщины – другой гулянья нет.

– Что это они пьют и едят? – расспрашивала Глафира Семеновна армянина.

– Здесь все, мадам, пьют и едят. Надо и нам, барыня-сударыня, выпить и закусить.

Глафира Семеновна промолчала и продолжала наблюдать. Группы публики, по большей части женщины с ребятами и без ребят, виднелись повсюду. Они сидели и стояли в самых разнообразных позах около памятников. Слышался смех, веселые разговоры. Турчанки действительно в большинстве случаев что-нибудь ели: или апельсины, или сласти из коробок, подсовывая их под густые вуали в рот. Да и не особенно тщательно у всех женщин опущены были эти вуали. У некоторых они были приподняты до носа и давали видеть подбородок, губы и красивые зубки, кусающие апельсин или засахаренный фрукт. Были и такие, которые совсем откинули вуаль и закрыли только рот и подбородок обычным белым шелковым шарфом с шеи. И здесь, на кладбище, сновали разносчики с съестными припасами, фруктами и сластями, и здесь были кафеджи с ручными тележками и предлагали кофе, выкрикивая по-турецки «кагве»[161].

– Однако здесь-то ваши турецкие дамы не особенно вплотную прикрывают личики, – заметил Николай Иванович Карапету.

– Да-да… Это верно. Здесь всегда бывает мало турок-мужчин, и потому турецкого дамы не боятся, что они получат неприятность, – отвечал Карапет.

– А какая же может быть неприятность?

– А