В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Нет, совсем домой. Прямо в Россию домой… В Петербург домой… Вон из этого пьяного города! – кричала Глафира Семеновна.

– Да разве мы пьяны, мадам, дюша мой? – начал армянин, пуча глаза.

– Еще бы нет! Совсем пьяны. Разве стал бы трезвый муж при своей жене проходящих мимо турчанок за платья хватать. Да и вы тоже пьяная морда.

– Позволь, дюша мой, мадам… Это были не турчанки, а две армянки. И тронул их за платьев я, а не муж твой.

– Вот нахал-то! А это лучше, что ли, что вы армянок дернули? Но я видела, что и Николай… И при этом какие взгляды!

– Друг мой, Глашенька, ты ошиблась, котеночек… – миндально скосив глаза на жену, проговорил Николай Иванович и при этом взял ее за локоть и тронул за талию.

– Прочь! Чего лезешь! Ты забываешь, что ты на улице! – взвизгнула Глафира Семеновна и сбила у мужа зонтиком шапку.

Проходивший мимо турок в куртке и феске, видевший эту сцену, остановился и сказал что-то по-турецки. Карапет откликнулся ему тоже по-турецки и сказал Глафире Семеновне:

– Вот турецкого мусью говорит, барыня, что ты от мужа учена мало.

– О, я и турецкому мусье феску сшибу, пусть только тронет меня!

Переругиваясь таким образом, компания подошла к пристани. Пароход еще не подходил. На пароходной пристани было много ожидающего народа, и Глафира Семеновна присмирела. Муж и армянин покуривали папироски. Армянин подмигнул Николаю Ивановичу и шепнул:

– Теперь самого лучшего, эфендим, турецки мастики выпить и с кислы маринад из морковки закусить.

– Выпьем. Дай срок на пароход сесть… – тихо отвечал Николай Иванович.

Но вот показался пароход, плывущий от европейского берега, и публика засуетилась. Среди ожидающих пароход закутанных турчанок у одной из них был завернут в пестрый бумажный платок довольно объемистый камень. Обстоятельство это не уклонилось от наблюдения Карапета, он подошел к Глафире Семеновне и, указывая на камень, сказал ей:

– Знаешь, дюша мой, мадам, какое действие этого камень имеет?

Все еще злившаяся Глафира Семеновна покосилась на камень и ничего не ответила. Карапет продолжал:

– Этого камень ей шейх от дервиш дал. Этого камень святой. У этого турчанки теперь детей нет, а через камень будет. Этого камень из Мекка.

Глафира Семеновна отвернулась, опять не проронив ни слова.

Пароход пристал к пристани, и публика хлынула на него. Еще две-три минуты – и он отвалил от берега, направляясь к Черному морю. Николай Иванович в сопровождении супруги и Карапета поднялись на верхнюю палубу и стояли на ней, смотря на удаляющееся от них живописное местечко. Погода была тихая, ясная.

– Прощай, Скутари! – воскликнул Николай Иванович нетвердым языком, снял с головы шапку и махнул ей.

– Тьфу! Пьяное место! – плюнула жена и отвернулась.

– Прощай, матушка Азия! – повторил свой возглас муж и опять махнул шапкой.

– Не кланяйся, дюша мой, эфендим. Еще пять-шесть раз будем сегодня к азиатский берег подходить, – остановил его Карапет.

– Как так? – удивился тот.

– Пока до Черного моря доедем, пять-шесть пристани на европейского берег есть да пять-шесть на азиатского. Много раз, дюша мой, с своя Азия увидишься.

Глафира Семеновна прислушивалась к их разговору, но не поняла, в чем дело. Она думала, что она едет в Константинополь, и видела, что пароход направляется к европейскому берегу.

И вот пароход пристал уже к пристани европейского берега.

– Слава Богу! Наконец-то вернулись в Константинополь, – говорила Глафира Семеновна и начала спускаться с верхней палубы, прибавляя: – И уж сегодня я из квартиры ни ногой. Буду укладываться, чтобы завтра уехать было можно.

– Глаша! Глаша! Постой! – остановил ее муж. – Это не Константинополь, а другая пристань.

– Как другая пристань? – вскинула она на мужа удивленные глаза.

– Это пристань Ортакей, мадам-сударыня, – досказал ей армянин. – Вон по-французскому вместе с турецким и написано на пристани, что Ортакей, – прибавил он. – Тут жиды живут.

– Но на кой же шут нам Ортакей, если мы поехали в Константинополь?

– Глаша, Глаша! Ведь мы не в Константинополь поехали, – сказал Николай Иванович. – Выходя давеча из дома, мы условились, что после Скутари по Босфору до Черного моря прокатимся, вот мы теперь к Черному морю и едем. К нашему русскому Черному морю! У нас и билеты так взяты.

– А, так ты так-то? Но ведь я сказала, чтобы в Констан…

– Но ведь по Босфору-то ты все равно обещалась, вот мы и взяли билеты по Босфору до Черного моря и обратно. А уж Константинополь теперь позади.

– Хорошо, хорошо, коли так! Я тебе покажу! – еле выговорила Глафира Семеновна, слезливо заморгала глазами и опустила на лицо вуаль.

ХСІІ

Пароход направлялся опять к азиатскому берегу и, приблизясь к нему, шел вблизи от него, так что с палубы было можно рассмотреть не только пестрые постройки турецких деревушек, расположенных на берегу, но даже и турецких деревенских женщин, развешивающих на веревке для просушки пеленки и одеяла своих ребятишек. Эти деревенские турчанки были вовсе без вуалей и, попирая закон Магомета, смотрели во все глаза на проезжавших на пароходе мужчин, показывали им свои лица и даже улыбались.

– Глаша! Смотри, турецкие бабы с открытыми лицами, – указал Николай Иванович жене на женщин.

– Можешь обниматься сам с ними, пьяница, а я не намерена, – отрезала Глафира Семеновна слезливым голосом и не обернулась.

– Ох, ревность! Сказала тоже… Да как я с ними с парохода-то обнимусь?

– Ты хитер. Ты три раза меня надул. Может быть, и четвертый раз надуешь. Бесстыдник! Напали на беззащитную женщину, надули ее пароходом и неизвестно куда силой везете.

– По Босфору, мадам-барыня, везем, по Босфору, чтобы турецкого житье тебе показать, дюша мой, – откликнулся армянин и прибавил: – Гляди, какой вид хороши! Тут и гора, тут и кипарис, тут и баран, тут и малчик, тут и кабак, тут и собака. Все есть. А вот и турецки ялис. Ялис – это дачи, куда летом из Константинополь богатого люди едут.

Пароход пристал к пристани Кандилли. На крутом берегу высились один над другим хорошенькие маленькие пестрые домики, утопающие в белом и розовом цвете вишневых кустов и миндальных деревьев.

У пристани на пароходе переменились пассажиры: одни вошли, другие вышли. На палубе появилась турчанка под густой вуалью. Она окинула палубу взором, увидала Глафиру Семеновну и тотчас поместилась рядом с ней на скамейке.

– Глаша! Поговори с ней. Может быть, она по-французски умеет, – опять сказал супруге Николай Иванович.

– Можешь сам разговаривать, сколько влезет! – был ответ.

– Мне неудобно. Тут турки на палубе.

Однако Николай Иванович, куривший папиросу за папиросой, мало-помалу приблизился к турчанке, постоял немного, потом приподнял шапку и, указывая на свою