В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Корсет хочет твоей барыня расстегнуть, – перевел Карапет.

– Не надо, не надо! Нет, не надо! – замахала руками Глафира Семеновна.

Евнух улыбался ей и продолжал говорить по-турецки. Карапет опять перевел:

– Он говорит, что ей надо идти в сервис-гарем и полежать на диване.

Глафира Семеновна поднялась со скамейки и стала оправляться. Евнух показывал ей руками вниз и приглашал идти за собой. Она ласково кивнула евнуху и опять сказала «мерси», потом двинулась по направлению к лестнице и, проходя мимо мужа, скосила на него глаза и пробормотала:

– Пьяная скотина!

– Да уж слышали, слышали, душечка, – кротко отвечал тот.

Она стала спускаться с лестницы. Евнух следовал за ней.

– Скажи на милость, какой кавалер выискался! – проговорил Николай Иванович. – Кто бы мог подумать, что жена попадет под покровительство евнуха!

– О, они эти человеки всякого даму так тонко знают, так тонко, что даже удивительно, дюша мой! – отвечал Карапет и чмокнул свои пальцы.

– Непременно напишу об этом происшествии Василию Кузьмичу, – решил Николай Иванович. – Евнух и Глаша! Вот происшествие-то!

Он спустился вниз за евнухом и вскоре вернулся вместе с ним на верхнюю палубу.

– Отправили в гаремное отделение. Она там вылежится, – сообщил он Карапету, схватил евнуха за обе руки и стал его благодарить: – Мерси, мосье Ага, мерси… Шюкюр…

Евнух улыбался и учащенно кивал головой, как китайская кукла.

– Выпить ему с нами предложить нельзя ли? – спросил Николай Иванович Карапета и прибавил: – Переведи ему по-турецки. Скажи, что за Азию пьем.

Карапет перевел и ответил:

– Благодарит. Не хочет.

Евнух кланялся и прикладывал ладонь руки к чалме и к сердцу.

– Вздор! Выпьет, – решил Николай Иванович и сказал Карапету: – Заказывай три рюмки коньяку. Теперь Азию Европа будет чествовать. Ни разу с евнухом не пил, а тут такой хороший случай…

Карапет нажал кнопку и дал звонок в буфет.

XCV

Явившемуся слуге были заказаны опять три рюмки коньяку. Тот скалил зубы и улыбался.

– Закажи, дюша мой, для евнух лучше лимонного вода с вареньем. Он лимонного вода будет лучше пить, – посоветовал Карапет Николаю Ивановичу.

– Лимонад? Отлично. Тогда и мы на лимонад с коньяком перейдем, – отвечал тот. – Заказывай, заказывай… Да пусть уж кабакджи-то твой полбутылки коньяку принесет. Так выгоднее будет, оптом всегда дешевле. А супруга – тю-тю… В гарем спроважена. Опасаться теперь некого… – махнул он рукой и улыбнулся пьяной улыбкой, фыркнув носом.

Подъезжали к Канледже, последней пароходной пристани на азиатском берегу Босфора. Вдали синел темным пятном выход в Черное море. Около прохода высились на утесах внушительные турецкие укрепления. Карапет тотчас же указал и на проход, и на укрепления Николаю Ивановичу.

– Видишь, дюша мой? Это вашего руски Черного море.

– Вижу, вижу! Матушка, Русь православная! – восторгал тот. – Вот надо бы перед Черным-то морем русской водочки выпить, да ведь здесь ее на пароходе достать нельзя…

– Нельзя, нельзя. Да ты, эфендим, не туда смотришь.

– Как не туда? Я в лучшем виде все вижу.

Но Николай Иванович был уже пьян и ничего не видел. Глаза его ушли под лоб, и сам он изрядно покачивался на ногах, язык его заплетался. Карапет был тоже пьян, но выглядел бодрее своего товарища. У него только сузились глаза и лицо побагровело еще более.

– Канледже! – закричал матрос внизу. – Канледже! – выставил он с лестницы свою голову в феске и заглядывая на верхнюю палубу.

Еще две-три минуты – и пароход ударился бортом о деревянную палубу и заскрипел своей обшивкой. На верхней палубе стоял слуга с подносом, рюмками и бутылками и кланялся.

– Принес? Отлично! – воскликнул Николай Иванович. – Исправный слуга. За это получишь потом хороший бакшиш. Ну, господин Ага, пожалуйте!.. Же ву при[165], мосье Бей… Выпьемте! – обратился он к евнуху. – Мы теперь пьем за Азию. Легонькое… с лимонадцем… Дамское… Даже дамы пьют.

Евнух кланялся, прикладывая руку к чалме и к сердцу, и благодарил, но Николай Иванович не отставал и лез к нему со стаканам. Евнух взял стакан, пригубил из него и поморщился.

– Залпом, залпом, Мустафа Махмудыч… Вот так… За Азию! Люблю Азию!

И Николай Иванович, и Карапет выпили свои стаканы. Евнух еще пригубил и отставил стакан, поместив его около себя на скамейке.

– Эх! А еще дамский кавалер! – крякнул Николай Иванович. – Ну да ладно. Все-таки с евнухом пил и сегодня напишу об этом Василию Кузьмичу в Питер.

А пароход отваливал от азиатского берега и направлялся к европейскому, к последней пристани перед Черным морем, где рейс его уже кончается и от которого он должен идти обратно в Константинополь.

Вот и пристань. Стаканы опять наполнены. Перед этой пристанью Николай Иванович уж закричал «ура» и залпом охолостил стакан. Евнух захихикал и тоже пригубил из своего стакана.

На восторженное «ура» с нижней палубы на верхнюю стали подниматься турки в чалмах: спрашивали, в чем дело, и, получив от евнуха ответ, удивленно осматривали Николая Ивановича, бормоча между собой что-то по-турецки. Слышались слова: «урус… московлу… руссиели». Расхаживающий по палубе в шапке на затылке Николай Иванович стал их приглашать выпить.

– Урус и османлы[166] – друзья теперь, а потому надо выпить, – говорил он им. – Карапет! Переведи.

Армянин перевел. Турки скалили зубы и только улыбались. Но один из них, старик с подстриженной бородой, взял стакан и стал пить. Николай Иванович пришел в неописанный восторг и лез к нему целоваться.

– Карапета! Друг! Какой человек-то он душевный! Непохоже, что и турок! – восклицал он. – Ах как жалко, что мы их били в прошлую войну! Скажи ему, Карапеша, по-турецки, что я жалею, что мы им трепку задавали.

Армянин перевел. Турок радостно закивал головой и допил свой стакан. Николай Иванович жал ему руку, увидал четки на руке его и стал их просить на память, тыкая себя в грудь. Турок дал. В обмен Николай Иванович презентовал ему брелок с своих часов с какой-то скабрезной панорамой.

Пароход давно уже шел обратно в Константинополь, заходя на пристани европейского и азиатского берегов. Стаканы то и дело пополнялись. То и дело слышались восклицания: «За Европу! За Азию!» Николай Иванович был уже так пьян, что путал берега и пил «за Азию», когда они были в Европе, и наоборот. Турок не отставал от него и от армянина и был уж тоже изрядно пьян. У пристани Буюкдере он указал на летний дворец русского посольства и пожелал выпить за русских. Когда армянин перевел желание турка, Николай Иванович опять закричал «ура».

Подъезжая к Константинополю, близь пристани Кандилли турок