В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Вздор. Все понимает. Видишь, смеется!

Стук в дверь. Вошел Нюренберг.

– А! Где это вы пропадали? – воскликнул Николай Иванович. – Что ж вы вчера-то?.. Принесли счет? Нам нужно посчитаться.

– Я, эфендим, был вчера, но вы такого сладкого сон спали… – начал Нюренберг.

– А подождать не могли? Ну-с, давайте считаться… Я вам выдал шесть золотых по двадцати франков и четыре раза давал по серебряному меджидие…

– С вас, эфендим, еще следует сорок франков и десять с половиной пиастры. Ну, пиастры, Аллах с ними! Я на этого сумма делаю скидку, – отвечал Нюренберг и махнул рукой.

– Сколько? Сколько с меня следует? – вспыхнул Николай Иванович.

– Сорок франков. Двух золотых.

– За что?

Нюренберг приблизился к столу и заговорил:

– Я, эфендим, себе считаю только по десяти франков в день… Это у нас такса для всех проводников. Три дня – тридцать франков. Третьего дня, вчера, сегодня…

– Но ведь сегодня-то еще не началось, да мне сегодня вас и не надо. Меня будет сопровождать по городу здешний хозяин.

– Здешнего хозяин? – сделал гримасу Нюренберг и прибавил: – Берите хоть десять здешнего хозяин. Пусть вас надувают. Но сегодня я своего день все-таки потерял, кто ж меня теперь в одиннадцатого часу возьмет!

– Ну хорошо, хорошо. Тридцать франков… Но куда же остальные-то деньги вы растратили? – спросил Николай Иванович.

– Экипаж от первого ранга с лучшего арабского лошади… Билеты, купленного у турецкого попы для мечетей, – перечислял Нюренберг. – Четырех мечети по меджидие – четыре меджидие. Двух перзон – восемь серебряного меджидие.

– Чего? Двух персон? Да ведь сам же ты мне рассказывал, что сколько бы персон ни было – все равно в мечеть за вход одно меджидие.

– Пхе… фуй… Никогда я такого глупости не говорил.

– Однако ты, полупочтенный, говорить говори, да не заговаривайся! Я глупостей тоже не говорю! – крикнул Николай Иванович на Нюренберга. – Ведь ты ограбить меня хочешь.

– Я ограбить? О, нет такого честного человек, как Адольф Нюренберг! Вот моего счет. Турецкого ресторан, где мы были, стоит один и с половиной луидор… Вино… Бакшиш направо, бакшиш налево. Турецкого портье на селамлик… Портье от консул… Турецкого полицейский на статьон железного дорога… Театр… Турецкого… Эх, эфендим! Мы в городе Константинополь, где на каждого шаг бакшиш! – воскликнул Нюренберг.

– Ну так подсчитывай же сколько. Какие бакшиши были? Считай! – перебил его Николай Иванович, начинавший терять терпение.

Тут Нюренберг начал читать такой пространный список бакшишей, упоминая про турецких попов, турецких дьяконов, турецких дьячков и сторожей, что даже Глафира Семеновна ему крикнула:

– Довольно! Надоели! Николай! Да рассчитайся с ним, и пусть он уходит! – обратилась она к мужу.

– Весь твой счет – вздор, пустяки и одна надувальщина! Брось его и говори, сколько я тебе должен по-настоящему, – строго сказал Нюренбергу Николай Иванович.

– Двадцать пять франков давайте, и будет нашего счета конец, – произнес Нюренберг.

– Ах, еврюга, еврюга! Еще пятнадцать франков спустил, – покачал головой Николай Иванович. – Вот тебе серебряный меджидие – и пошел вон!

Крупная серебряная монета зазвенела на столе. Нюренберг взял ее и сказал:

– Какого вы скупого господин! А еще русского человек!

– Вон!

Нюренберг не уходил.

– Дайте бакшиш, эфендим. Я бедного, семейного человек, – произнес он, кланяясь.

– Вот тебе два сербских динара и проваливай!

Нюренберг поклонился и медленно вышел из комнаты, но через минуту опять заглянул в дверь и поманил к себе Николая Ивановича, улыбаясь:

– Эфендим, пожалуйте сюда на два слова.

– Что такое? – вскочил Николай Иванович. – Говори.

– Не могу так. По секрету надо.

Николай Иванович вышел к нему в другую комнату. Нюренберг наклонился к его уху и прошептал:

– Вы хотели турецкого гарем видеть. За десять золотого монет могу вам показать гарем. Если захотите посмотреть, пришлите только в нашего готель за Адольф Нюренберг.

– А ну тебя в болото!

Николай Иванович махнул ему рукой и ушел, хлопнув дверью.

– Что такое? Об чем это такие секреты? – спросила мужа Глафира Семеновна.

Тот сначала замялся, но потом нашелся и ответил:

– Предупреждает… Да что! Глупости. Говорит, чтобы я смотрел в оба, а то армянин здешний меня надует.

В дверях стоял Карапет и говорил:

– Торопись, эфендим! Торопись, дюша мой, мадам! Пора одеваться. Сейчас на турецкого базар пойдем, феску и ковер для эфендим покупать.

Сам Карапет был уже в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и в черной косынке, туго намотанной на шее. Феска на голове его была новая, не линючая.

LXXXIII

И вот супруги Ивановы шествуют по улицам Стамбула в сопровождении их квартирного хозяина армянина Карапета, направляясь к турецкому базару. Карапет важно шествует впереди, опираясь на толстую палку, сталкивает лежащих на тротуаре собак, разгоняет мальчишек, загораживающих дорогу, оборачивается к супругам и рассказывает, как называются улицы и дома, по которым они проходят. Попадаются им лавки ремесленников с сидящими на порогах хозяевами и непременно что-нибудь мастерящими. Вот портной в серебряных очках на носу и с головой, повязанной по лбу фески тряпицей, сидит поджав ноги на коврике и шьет суконные синие шаровары. Два-три тоже шьющих черноглазых турчонка сзади его. Вот кузнец или слесарь точит топор на точиле, а в глубине лавки виднеется маленький горн с тлеющими в нем угольями. На дверях висят заржавленные клинки сабель, ятаганов без рукояток, засовы для дверей, замки. Еще подальше войлочных дел мастер. Его прилавок поставлен совсем в дверях, и на нем он расправляет красные фески, вздетые на металлические колодки.

– Вот фески продают! – воскликнул Николай Иванович. – Надо мне купить одну на память, – сказал он Карапету, останавливаясь около лавки. – Карапет Аветыч, пожалуйста, сторгуй.

– Можно… – отвечает армянин. – Тут сам мастер, сам и продает, а потому дорого не возьмет. Снимай шапку, дюша мой, эфендим.

Турок-фесочник инстинктивно понял, чтó для эфендима требуется и, прежде чем Николай Иванович снял с себя барашковую скуфейку, вынул уже из-под прилавка кардонку и стал выкидывать из нее фески. Карапет щупал их доброту и плохие откидывал. Николай Иванович стал примерять отобранные. Карапет поправлял их на его голове, надвигая на затылок, и говорил:

– Вот как богатый эфендим феска носить должен. А на лоб феска, так это значит, что у эфендим долги много. Гляди на нас, дюша мой… Гляди в мои глазы. Хорошо совсем, Николай-бей, выглядишь.

– Послушай, Николай… На что тебе феска?.. Оставь. Не покупай… – сказала Глафира Семеновна мужу.

– Нет-нет… Я желаю, душечка, купить на память. В Петербурге я буду в ней на даче по саду гулять, на балконе сидеть… Почем? – спросил Николай Иванович армянина.

– Давай серебряный меджидие… Он тебе еще