В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

бане отдыхали, намереваясь перейти в раздевальную или кофейную комнату. Температура передбанника была невысокая, но каменный пол горячий. Сопровождавшие Николая Ивановича и Карапета банщики тотчас подставили им по паре котурн – деревянных подошв с двумя высокими каблуками и ремнями, которые должны облекать ступню.

– Что это за инструменты? – удивился Николай Иванович.

– Деревянные башмаки, дюша мой, который ты должен надеть на нога, – отвечал армянин.

– Зачем?

– А чтоб тебе негорячо было для твои нога, эфендим, когда мы в горячая баня войдем.

– Что за глупости!

– Надевай, надевай, барин. Ногу обожжешь. В турецкая баня не пар, а жар. Горячего пол, горячая стены. Тут снизу горячо. Надевай… Вот так!

Армянин влез на котурны, сразу сделавшись на четверть аршина выше, и зашагал, постукивая по плитам деревянными каблуками. Влез и Николай Иванович, сделал два шага и тотчас же свалился.

– Не могу я в ваших колодках. Ну их к черту! – отпихнул он котурны. – Я так…

– Горячо будет, дюша мой, – предупреждал его армянин.

– Вытерплю. Мы, русские, к жару привыкли.

Армянин сказал банщикам что-то по-турецки. Те сомнительно посмотрели на Николая Ивановича и повели его в следующую комнату, взяв под руки.

– Не надо, не надо. Я сам… – отбивался он от них.

Следующая комната была большая, высокая, с куполообразным стеклянным потолком. Посредине ее возвышался опять каменный полок, но не выше полуаршина от пола. На полке этой лежали врастяжку красные тела с обвитыми мокрыми полотенцами бедрами и нежились, кряхтя, охая и тяжело вздыхая. А двое турок – один с седой бородой и бритой головой, а другой молодой, красивый, в усах, с поросшей черными волосами грудью – сидели друг перед другом на корточках и пели какую-то заунывную песню. Старик-турок особенно жалобно выводил голосом и пел зажмуря глаза.

– Батюшки! Да тут и с песнями! – проговорил Николай Иванович, обращаясь к армянину. – Чего это они Лазаря-то тянут?

– Рады, что хорошо помылись, – отвечал Карапет и спросил: – Не жжет тебе твоя нога, дюше мой, эфендим?

– Горячо-то горячо, но вытерпим.

Банщики, которые тоже были в котурнах, с удивлением смотрели на Николая Ивановича и сообщили о своем удивлении Карапету.

– Очень удивительно им, дюша мой, что ты без деревянного сапоги, – сказал тот Николаю Ивановичу. – И жалеют они с свое сердце, что тебе горячо. Ни одна турок не ходит сюда без сапоги.

– Скажи ему: что русскому здорово, то турку смерть. Да вовсе и не жарко здесь. Разве мы такой банный жар у себя в банях выдерживаем?

Бритоголовый банщик оскалил зубы и спросил Николая Ивановича что-то по-турецки. Армянин Карапет тотчас же перевел:

– Он тебя спрашивает, хорошо ли тебе, не жарко ли очень?

– Иок![152] – отрицательно покачал головой Николай Иванович.

В бане и на самом деле не было очень жарко. В русских банях иногда бывает много жарче.

– Ну теперь выбирай себе фонтан, чтобы мыться, дюша мой, – сказал Николаю Ивановичу Карапет и кивнул на мраморные белые, в четверть аршина вышины ложа, идущие вдоль стен и заменяющие собою наши банные скамейки. В стене то там, то сям были устроены краны, из которых текла уже приготовленная теплая вода, струясь в мраморные раковины, которые играли роль наших тазов и ведер и из которых мылись. На ложах этих опять-таки лежали красные тела, и по ним возили взмыленными губками банщики.

Карапет грузно повалился на мраморное ложе около раковины с краном. Лег рядом с ним около другого крана и Николай Иванович, бормоча:

– Ведь вот по-нашему, по-русски, прежде всего водой окатиться следовало бы…

– Лежи, лежи, дюша мой. Хамамджи[153] тебе всякий удовольствие сделает, – говорил ему Карапет, с наслаждением хлопая себя по телу.

– Да ладно уж, будем туретчиться, будем из себя турку разыгрывать.

Банщики приступили к делу. Прежде всего они взяли по маленькой медной чашечке, емкостью стакана в два, и начали поливать лежавшего Николая Ивановича теплой водой. В особенности старалась бритая голова. Он скалил зубы, улыбался, несколько раз бормотал что-то по-турецки, произнося слова «московлу» и «руссиели» (то есть «москвич», «русский»). После поливания банщики надели на руки шерстяные перчатки и стали растирать тело, то и дело заискивающе заглядывая в лицо Николаю Ивановичу и бормоча что-то по-турецки.

– Что они мне говорят? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Они спрашивают, дюша мой, хорошо ли тебе, – отвечал тот.

– Ах, вот что! Да-да… Хорошо… Эвет… Шюкюр![154] – сказал им Николай Иванович.

Когда тело было вытерто, началось мытье головы. Бритый банщик взял громадный кусок мыла, и этот кусок запрыгал по голове Николая Ивановича, тогда как другой банщик поливал на голову из чашечки воду. Кусок мыла играл в руках бритого банщика, как у жонглера, катался вокруг головы и шеи, подпрыгивал, и через минуту Николай Иванович очутился весь в душистой мыльной пене. Турецкие фразы – хорошо ли ему – то и дело повторялись банщиками.

– Эвет! Шюкюр! – кричал им в ответ Николай Иванович.

Но вот голова вымыта, и началось мытье тела: один банщик тер мыльной губкой, тогда как другой вслед за ним по тому же месту проходил руками, не налегая, как у нас в русских банях, а тихо, нежно, еле касаясь ладонями и пальцами, и опять вопросы, хорошо ли «московлу».

– Эвет! Эвет! – кряхтел Николай Иванович.

Мытье кончилось, и начались окачиванья из чашечек. Николая Ивановича переворачивали раз пять и все окачивали, наконец подняли, посадили и навили ему на голову чалму из двух полотенец.

LXXX

– Батюшки, посвятили! Матушки, посвятили! Карапет! Смотри: в турка меня посвятили! Вот если бы жена-то видела! – восклицал Николай Иванович, очутившись в чалме. – Теперь мне стоит только кобыльего молока попить – и совсем я буду турок.

– Турки, дюша мой, кобылье молока не пьют, – отвечал Карапет.

– А какая же еще турецкая присяга есть? Ах да… Феска… Купи мне завтра турецкую феску.

– Купим, купим, все тебе купим, эфендим. И феску купим, и кальян купим, и ковер для удовольствия купим. А теперь пойдем в жаркая баня греться. Хочешь в жаркая баня?

Карапет поднялся с каменного приступка, на котором лежал, и опять влез на котурны. Николай Иванович отвечал:

– А разве есть еще жарче этой бани? Тогда, разумеется, хочу.

По сделанному Карапетом знаку Николай Ивановича подняли и повели к двери, сделанной в стене мыльной. Надетая на него юбка из полотенец свалилась с него, но он уж не позволял больше банщикам одевать его…

– Надень, дюша мой, деревянная сапоги. Там ты, как овечье мясо, без сапоги изжариться можешь, – советовал ему Карапет.

– Не изжарюсь. Это только турки жарятся, – похвалялся Николай