В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Ну, так Карапет Аветыч. Вот что, Карапет Аветыч… – начал Николай Иванович, – хочу я переехать в другую гостиницу. Не нравится мне там. Очень уж все чопорно там, модно, все на английский манер. Пьют и едят по часам… От такого часа до такого… А в остальное время ни съесть, ни выпить ничего не допросишься. А мы этого не любим, мы люди русские… Нам вот сейчас подавай, когда захотим. А главное, что настоящего чаю там напиться нельзя. Самовара нет. Но это бы еще ничего. А кипятку, подлецы, не дают. Дают теплую воду, а кипятку нет.

– А сколько платишь за комнату?

– Да плата-то черт с ней. Мы не из-за платы. А гостей не уважают, не хотят по нраву потрафить. Платим мы, кажется, двенадцать франков, – сказал Николай Иванович и взглянул на Нюренберга, ожидая подтверждения.

– Пятнадцать, – отвечал тот.

– Фю-фю-фю! – просвистел армянин. – Ми тыбе, дюша моя, за пять франки хорошую комнату найдем.

– Но зато это будет не лучшего отель, а самого простого турецкого хане…[151] – вставил Нюренберг.

– А что ж из этого? Было бы чисто да мягко и чтобы мне этих поганых морд лакейских во фраках не видеть. Словно актеры какие, князей разыгрывающие. Да и постояльцы-то все во фраках. А мы любим попросту, по-домашнему… Нам хоть турецкая, хоть персидская гостиница, но была бы постель почище.

– Да у нас даже и свое постельное белье, и подушки, и пледы вместо одеял есть, если уж на то пошло, – проговорила Глафира Семеновна.

Армянин стоял в раздумье и чесал затылок.

– Хочешь, дюша моя, я тебя у себя за пять франки, самая лучшая комната уступать буду? – произнес он наконец.

– У вас в квартире? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да, у нас в квартыре, барыня. Здесь наверху, над лавком. Ходы на нас посмотреть комната, Николай Иваныч, ходы на нас, барыня, дюша моя…

И армянин потащил супругов к себе в квартиру, находившуюся над лавкой. Нюренберг шел сзади, пожимал плечами и уверял, что для такого именитого господина в простой квартире останавливаться неудобно, потому что нет ни прислуги настоящей, ни ресторана.

– Пшит! – крикнул на него армянин, сдвинув брови и строго выпуча глаза – Чего ты кричишь? Чего, как собака, лаешь! Бакшиш тебе надо? Я дам тебе бакшиш. А вам, барыня, дюша моя, я дам сын для прислуга, дочка для прислуга, и сам Карапет Абрамьянц будет прислуга. Николай Иваныч лубит самовар? Будет и самовар.

– Даже и с самоваром? – улыбнулся Николай Иванович. – А где возьмешь его?

– У соседа-кафеджи возьму, эфендим.

Комната армянина была относительно чистая. Стояла большая софа по стене, на полу лежали два нарядные ковра, несколько венских буковых стульев…

– Для барыня ваша, эфендим, тоже софа поставим, – сказал армянин. – Кровать у меня нет, а софа сколько хочешь есть.

Супругам комната понравилась, а Глафира Семеновна даже промолвила:

– Да на софах-то даже еще лучше спать. Я люблю.

– Еще бы! И будет это совсем по-турецки, – прибавил супруг. – А то приехали в Турцию и живем в какой-то Англии, где все английские морды во фраках. Согласна, Глаша, сюда переехать?

– Да отчего же?.. С удовольствием… Попроще-то, право, лучше.

– Ну так и останемся.

Нюренберг сделал кислое лицо, а армянин взял правую руку Николая Ивановича, сказав:

– Доброго дело будет! Живи! Спи! Кушай! Шашлык, бифштекс хочешь – самый лучший, первый мясо из лавки дам, и дочка моя сейчас все сделает.

– Ах, даже и с кушаньем можно? – обрадовалась Глафира Семеновна. – Так вот, пожалуйста, нам сейчас по хорошему бифштексу велите изжарить. Просто тошнит даже – вот как есть хочу. Чаем и кофеем набулдыхиваемся, а я еще ничего не ела сегодня.

– Даже и не два бифштекса давайте, а четыре, – прибавил Николай Иванович.

– Четыре? Пять сделаем, дюша моя. И самый первый сорт сделаем! – воскликнул армянин.

Николай Иванович снял пальто, сел на софу и тотчас же отдал приказ Нюренбергу:

– Поезжайте сейчас в гостиницу, спросите там счет и привезите сюда наши вещи. Пусть человек из гостиницы с вами сюда приедет. Он получит с меня по счету деньги.

Понуря голову и разводя руками, вышел из комнаты Нюренберг.

– Ах, нехорошего дело, эфендим, вы делаете! Самого беспокойного место вам здесь будет! – бормотал он.

LXXVII

И вот супруги Ивановы на квартире у армянина Карапета Абрамьянца. Началось приведение в порядок комнаты для жильцов. Карапет с сыном Аветом, парнишкой лет пятнадцати, черноглазым и уж с засевшими на верхней губе усиками, втащили в комнату вторую софу и даже повесили над ней хороший турецкий ковер, а сверху ковра маленькое зеркальце.

– Для госпожи барыни твоей постель будет, – похвастался Карапет Николаю Ивановичу и прибавил: – А в зеркало может свои глазы, нос и губы смотреть, с белила и румяна мазать.

– Да что вы! Разве я мажусь? – обиделась Глафира Семеновна.

– О, дюша моя, нет такова барыня на земле, которая не мажет себе лицо и глазы! Моя дочка совсем глупый девчонка, а тоже мажет и глазы, и нос, и щеки, и уши. Как праздник большой, так сейчас папенька и слышит: «Папенька, дай на пудра; папенька, дай на румянов».

Внесли медный таз, медный кувшин с водой, и Карапет опять сказал:

– Вода сколько хочешь, дюша мой, Николай Иванович. Можешь с наша вода даже кожу с лица смыть. Ну, теперь все. Будь здоров, дюша мой. Подушков и одеяла не надо?

– Не надо, не надо. Подушки, белье и одеяла сейчас наш проводник привезет, – откликнулась Глафира Семеновна.

Карапет осмотрел комнату и улыбнулся, торжествуя:

– Хочешь, эфендим, еще ковер могу дать? Хочешь, барыня, клетку с канарейком могу на окошко повесить?

– Не надо, ничего больше не надо. Теперь бы только поесть.

– Сыю минута бифштекс будет. Самая первый сорт мяса дочке дал. Сейчас дочка Тамара бифштекс принесет, шашлык принесет.

– А у вас дочку Тамарой звать? Какое поэтическое имя! – заметила Глафира Семеновна.

– Так и жена мой звали. И жена мой была Тамара.

– А где же жена ваша?

– Бог взял, – указал рукой на потолок Карапет и прибавил: – Шесть годов теперь я холостой малчик. Хочешь водка, дюша мой, выпить перед бифштекс? – быстро спросил он Николая Ивановича.

– Да разве есть? – воскликнул тот, улыбаясь.

– Русской водка нет, но турецкий раки есть. Томат кислый есть на закуска, петрушка есть на закуска, сельдери, паприка, чеснок… Это арменски закуска.

– Глаша, я выпью рюмку, – заискивающе обратился к жене Николай Иванович. – Выпью, хорошенько поем и по-петербургски соснуть часок-другой прилягу.

– Да пей… – пожала плечами Глафира Семеновна и спросила армянина: – Отчего это, Карапет Аветыч, в Турции