В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

мадам, знаменитого сооружение. Это большущего пространство… Все это под сводами… Своды эти самого имеют триста колонн, и посредине громадного озеро, и все это под землей.

– Не пойдем, не пойдем мы под землю. Что нам водопровод! мы не водопроводчики!

– Все знаменитого путешественники смотрят.

– Ну и мы будем считать, что осмотрели.

– Однако, душечка, если это действительно замечательное и интересное, то отчего же не осмотреть? – возразил Николай Иванович. – А вдруг кто в Петербурге спросит: «Были вы в Подземном замке, где водопроводное озеро?»

– А ты и говори, что были. Ведь нам Афанасий Иванович рассказал, что там есть триста колонн, поддерживающих своды, что туда спускаются с факелом. Это можешь и ты рассказывать в Петербурге. Не водите, Афанасий Иванович, туда. Я ни за что не спущусь в ваше подземелье, – обратилась Глафира Семеновна к Нюренбергу.

– Мы только мимо входа пройдем, а потом я вас провезу на Атмейдан.

– А что это за Атмейдан такой?

– Конного площадь… Древнего ипподром… Византийского цирк…

– Ну, это пожалуй…

Минут через пять экипаж остановился перед маленьким облупившимся одноэтажным каменным зданием с несколькими несимметрично расположенными окнами и зиявшею пастью входа в подземелье.

– Вот вход в Еребатан-серай, к подземного озеру… – указал Нюренберг.

Завидя остановившуюся коляску, к ней подскочил старик-сторож в синей куртке и феске и хотел помочь выйти супругам, но Глафира Семеновна замахала руками.

– Нет-нет, не пойдем… Мерси… Мы так только… Снаружи посмотрим… – сказала она.

Но Николаю Ивановичу очень хотелось войти в подземелье, и он бормотал:

– В Риме в катакомбы спускались же…

– То в Риме, и, наконец, там нет никакого подземного озера, – ответила жена.

– А что такое озеро? Везувий-то опаснее, однако же на него в Неаполе мы взбирались и у самого кратера были. И в Голубом гроте были на Капри… Такое же подземное озеро.

– В Голубом гроте так же светло, как днем. Ведь тебе что надо? Тебе надо Василию Семеновичу в письме похвастать, что ты был на подземном озере, – ну и напиши ему. Никто проверять не будет. Велите ехать дальше, Афанасий Иванович, – сказала Глафира Семеновна проводнику.

Лошади тронулись. За коляской побежал сторож и кричал: «Бакшиш». Николай Иванович обернулся к нему и показал кулак.

– Даже и из экипажа не вышли, а он – бакшиш. Ну народ в здешнем месте! – проговорил он.

Экипаж выехал на площадь Атмейдан.

– Ипподром… Вот тут был древнего византийского цирк, – рассказывал Нюренберг. – А вон знаменитого мечеть Ахмедие… Сейчас мы к ней подъедем.

– Ах, нет-нет! Довольно мечетей! Надоело, – сказала Глафира Семеновна.

– Но это, мадам, знаменитого и самого красивого мечеть. Здесь прежде хранилось зеленого знамя пророка… Все стены из порцелян.

– Бог с ней… Из порцелана мы уже видели в одной мечети стены.

– А тогда осмотрим ее только снаружи. Нам надо к ней подъехать. Около нее находится древнейшего в мире египетского обелиск. Вон он стоит, – указывал Нюренберг.

В конце площади высилась, действительно, изящная, красивая мечеть, несколько напоминающая Айя-Софию, но не испорченная постройками. Ее окружали шесть минаретов. Нюренберг рассказывал:

– Шесть минаретов. Единственного мечеть с шесть минаретов. Ее перехвастала только одна Кааба в Мекке, мечеть Кааба, где есть семь минаретов. Вы зайдите хоть на двор ее! Двор Ахмедие – прекрасного караван-сарай, где в старинного годы собирались мусульманы, которого едут в Мекку на поклонение гробу пророка.

– Ну, на двор можно заглянуть, – согласилась Глафира Семеновна и стала выходить из коляски, остановившейся около ограды мечети.

LXXIV

Не прошло и пяти минут, как уж супруги выходили со двора мечети Ахмедие.

– Ничего особенного… – говорил проводнику Николай Иванович. – А что до караван-сарая, то я себе иначе его воображал.

– А сколько колонн-то! И заметили вы, какого особенного колонны! – расхваливал Нюренберг. – Колонны, фонтаны для омовения мусульманского паломников.

– Что нам колонны-то считать! Мы не англичане. Вы, почтеннейший, теперь если хотите нам что-нибудь показать, то покажите что-нибудь особенное.

– Что же такого особенного могу я вам показать?

Нюренберг недоумевал и развел руками.

– Покажите турецкий гарем, и мы будем вам очень благодарны, – сказал Николай Иванович и покосился на жену, ожидая, что она скажет.

– Николай! Да ты никак с ума сошел! – воскликнула супруга.

– А что такое? Почему? Ревнуешь к женщинам, что ли? Так ведь мы этих женщин-то будем с тобой вместе смотреть.

– Турецкого гарем? Нет, этого невозможно, – отвечал Нюренберг.

– Отчего? Вы нас хоть к какому-нибудь плохенькому паше в гарем сводите. Все-таки мы будем видеть, как турецкие женщины живут. За мечеть по серебряному меджидие платят, чтобы ее смотреть, ну а за гарем я заплачу пять меджидие.

– Нет-нет, Афанасий Иваныч, не слушайте вы его! – проговорила Глафира Семеновна. – Не пущу я его в гарем.

– Да я, мадам, и за сто меджидие не могу свести в гарем вашего супруга.

Николай Иванович фамильярно похлопал Нюренберга по плечу и украдкой от жены сказал:

– А ты все-таки, почтенный, насчет гарема-то подумай. За ценой я не постою.

Они шли пешком, шли мимо садовой решетки, за которой росли высокие кипарисы. Коляска шагом ехала сзади.

– Куда мы идем? – спросила Глафира Семеновна.

– А вот посмотреть этого обелиск, – указал Нюренберг на четырехугольную колонну, обнесенную решеткой. – Когда-то этого площадь имела много редкого памятники, но разного землетрясения, разного войны все уничтожили. Да и не любят турки старинного памятники. Теперь только три древности остались. Вот этого обелиск, змеиного колонна и колонна Константина Порфирогенетос.

– Ну, уж к змеиной колонне вы меня не ведите, – брезгливо сказала Глафира Семеновна, – потому змей я ужасти как боюсь.

– Позвольте, мадам… Да ведь там нет живых змей. Этого колонна из бронзовых змей, свившихся вместе, и они даже без голов.

– Нет, уж я прошу вас даже и не говорить об них, потому что мне это противно.

– Странно, как может быть противно бронзового змеи! Да вот они… Вот обелиск, а вон змеиная колонна.

– Нет-нет-нет! Я даже и смотреть не стану.

И Глафира Семеновна обернулась спиной к остаткам змеиной колонны, обнесенной также решеткой, и принялась рассматривать египетский обелиск, высеченный из одного куска гранита.

– Тридцать метров вышины, – повествовал Нюренберг. – Вот и гиероглифы на нем, а гиероглифы эти говорят, что сделан он еще за 1600 лет до Рождества Христова в Гелиополис и привезен сюда через Рим.

Николай Иванович зевнул и сказал:

– Нас, брат, этим обелиском не удивишь. У нас в Петербурге свой такой есть: на Васильевском острове, на Румянцевской площади, стоит. Ну, что есть еще интересного? – спросил он Нюренберга.

– Колонна Константина Порфирогенетос.

– По нашему говорится: Порфирородного… Где она?

– А вот чуточку подальше, за змеиную колонну пройти. Пойдемте…