История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

возникающая из этих отношений между фюрером и его последователями, уже наглядно отличала нацистское движение от других, предыдущих радикально-правых групп. Теперь она сохранялась на уровне государственной власти и обеспечивала постоянное раздвигание и стирание границ в ходе политических потрясений.

Вскоре стало ясно, что сформулированные 1 февраля цели соответствовали принципам части населения, явно превышавшей когорту сторонников радикальных правых. Тот факт, что «система» Веймарской республики потерпела крах и что необходимость в новом порядке ощущалась как в экономике, так и в обществе, и в политических институциях, был в основном подтвержден всеми политическими партиями за исключением социал-демократов, несмотря даже на сильные расхождения в том, как именно этот новый порядок должен выглядеть. Более того, политическая агония кризисных лет после 1929 года настолько усилила потребность в политическом лидерстве, в жестких действиях и способности принимать решения, что все что угодно казалось лучше, чем продолжение этой агонии. «Даже если мы наделаем много ошибок, – заявил Геринг в марте 1933 года – мы все равно будем действовать, причем сохраняя самообладание»[4]. Как убежденность в провале Веймарской республики, так и потребность в более решительном правительстве стали благоприятными предпосылками для политического переворота, начатого теперь национал-социалистами. Одни считали изменения в целом правильными, даже если были не согласны с частностями, как, например, основной электорат политических правых и их сторонники глубоко в буржуазно-либеральном, а также католическом лагере. Среди остальных, прежде всего сторонников рабочих партий, а также политического католицизма активизм гитлеровского движения встретил отрицание и гнев, но одновременно и пассивное восхищение, потому что у них самих не было ничего подобного, что можно было бы противопоставить энергии, жестокости и юношескому энтузиазму нацистского движения.

Таким образом, в течение примерно 18 месяцев – до объединения 2 августа 1934 года должностей рейхсканцлера и рейхспрезидента в лице Гитлера как «фюрера и рейхсканцлера» – новому режиму удалось создать систему порядка, по существу отвечавшую политическим и идеологическим целям радикальных правых, к которым они стремились примерно с 1917 года. Всего за несколько месяцев она почти полностью лишилась принципов либерализма, демократии и верховенства закона. Потрясения затронули внутреннюю и внешнюю политику, а также экономику, общество и культуру – и тот факт, что все происходило одновременно и с бешеной скоростью, стал причиной значительной части их воздействия.

В политике Гитлер сначала добился от Гинденбурга разрешения на новые выборы – «последние выборы на долгое время», по словам фон Папена, который, как и большинство национал-консерваторов, считал выборы совершенно необязательными в будущем[5]. Однако Гитлеру и НСДАП новые выборы давали возможность, подкрепленную теперь уже государственными средствами власти, добиться большинства в рейхстаге, которое позволило бы им провести далеко идущие и долговременные конституционные изменения. Это требовало хотя бы приблизительного соответствия конституции, чтобы быть уверенным в лояльности министерских чиновников, а также получить одобрение рейхспрезидента. В то же время использовались возможности нового учреждения.

Изначально исходили из ожидания или даже уверенности в попытке коммунистического восстания, как это неоднократно уже случалось в веймарские годы при планировании чрезвычайных ситуаций и гражданской войны. Чрезвычайное постановление от 4 февраля, разработанное еще при Шлейхере, запрещавшее коммунистические собрания и публикацию коммунистических и социал-демократических газет, стало первым шагом на этом пути. В то же время Геринг как исполняющий обязанности министра внутренних дел Пруссии организовал политическое запугивание противников, назначив 50 тысяч человек из штурмовиков, членов СС и Стального шлема (Stahlhelm) «помощниками полицейских» и разрешив применение огнестрельного оружия против коммунистов[6]. Это стало началом террора в ранее считавшихся невозможными масштабах против противников национал-социалистов, в первую очередь против коммунистов, которые теперь считались практически вне закона и повсюду подвергались преследованиям и гонениям со стороны новых сил порядка.

Второй шаг был сделан с помощью так называемого «Декрета о пожаре в Рейхстаге». Ведь когда в ночь с 27 на 28 февраля загорелся Рейхстаг и всего через несколько часов голландский каменщик Маринус ван дер Люббе был арестован как поджигатель, никто не верил, что он действительно действовал в одиночку. Левые были твердо убеждены, что национал-социалисты подожгли Рейхстаг, символ презираемого ими парламентского правления, чтобы получить предлог для насильственных действий против своих противников. С другой стороны, правые столь же убежденно твердили, что пожар в Рейхстаге послужит сигналом для коммунистического восстания, которого так долго ждали. Радостное, почти недоверчивое удивление нацистских лидеров при известии о пожаре в Рейхстаге указывает на это обстоятельство. Ведь мысль о том, что такой провокационный акт может стать предлогом для насильственных действий против левых, была им не чужда. Однако теперь им на помощь как нельзя удобнее пришла случайность.

Кабинет фон Папена уже подготовил указ о чрезвычайном положении в случае гражданской войны под кодовым названием «План штабной игры Отта», который приостанавливал действие основных законов и наделял правительство диктаторскими полномочиями. С небольшими изменениями этот проект был принят рейхспрезидентом 28 февраля как чрезвычайный указ «О защите народа и государства». Эти положения, вскоре ставшие известными как «постановление о пожаре в Рейхстаге», отныне устанавливали своего рода постоянное чрезвычайное положение, ликвидируя конституционное государство. Этот указ послужил основой для отмены всех важных фундаментальных прав, для создания «вспомогательной полиции» и, в дальнейшем, концентрационных лагерей для произвольных арестов политических оппонентов и запрета в последующие месяцы всех непопулярных партий и групп. Еще в ночь на 1 марта полиция и подразделения штурмовиков арестовали в ходе рейда тысячи коммунистических активистов – больше 1500 в одном Берлине, в том числе многих депутатов рейхстага от КПГ. Офисы партии были закрыты, а ее газеты запрещены. В последующие недели было арестовано более 7000 коммунистов, включая лидера партии Эрнста Тельмана. Большинство из них попало в тюрьмы, но многие, особенно в провинциях, также и в «дикие» лагеря, которые были быстро созданы повсюду, где штурмовики помещали своих политических противников в заключение и жестоко обращались с ними. В то же время национал-социалисты воспользовались возможностью арестовать некоторых из своих самых высокопоставленных оппонентов среди левых интеллектуалов, в том числе Эриха Мюзама, Карла фон Осецкого и Эгона Эрвина Киша[7].

Однако, за исключением рабочих партий, среди населения в целом эта первая волна террора отнюдь не встретила однозначного неприятия, поскольку страх перед коммунистическим переворотом прочно связывал все буржуазные и национальные силы со времен восстаний и попыток радикально-левых путчей в послевоенные годы. Так, в католической прессе под заголовком «Конец Москве» можно было прочитать, что чрезвычайное постановление «наконец-то нанесет удар по источнику болезни немцев, по язве, в течение долгих лет отравлявшей и заражавшей немецкую кровь, – большевизму, смертельному врагу Германии. <…> От убийц, душегубов и отравителей может быть