Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

Посланник кланяется и уходит, но в зал входит другой – постарше и в богатом облачении.

– Мой господин, я принес печальную весть. Предложенный папой римским кандидат на германский трон Вильгельм Голландский тяжело заболел.

– Он твой друг, Ричард? – спрашивает Санча.

– Если умрет – то лучший друг на свете. – Ричард с горящими глазами потирает руки.

Он вручает вестнику кошелек монет и посылает его в бани, потом вскакивает и, пританцовывая, ведет Санчу вниз по ступеням, а потом кружит по полу.

– Да уж, печальная весть! Еще миг, и Германия будет моей, дорогая. И ты будешь моей королевой.

– Я – королевой? – смеется она. – Надеюсь, в раю.

– Тебе не придется ждать так долго, моя киска. – Он хватает ее за руки. – Санча, я знаю, на что ты способна. Я видел тебя в Париже, как ты ошеломила всех баронов.

Флиртом, хочется ей сказать. В конце концов, это были французы. Он кружит ее, то отпуская от себя, то притягивая ближе. От него пахнет дровяным дымом и лаймом. Его глаза сияют.

– Мы будем королем и королевой германцев. Или римлян, как некоторые их называют. По мне, предпочтительнее римляне.

– Но Римской империи больше нет, а Германия процветает.

– Вот об этом я и говорю, – ухмыляется он.

– О падении Римской империи?

– Нет, что ты! – Он притягивает ее к себе и обнимает за талию. – Ты умная женщина, Санча. Ты много знаешь обо многом. Но чтобы сиять, тебе нужна уверенность в себе.

– Я люблю разговаривать с тобой, Ричард.

– Германцы тебя полюбят. Мою очаровательную королеву.

Санча берет его под руку и улыбается. Ей нравится возбуждение на его лице, как пламя в камине. Он ведет ее обратно по лестнице на второй этаж, где ее платье метет по выложенному голубыми и золотистыми плитками полу – как во дворце султана в Утремере, говорит Ричард, где пол был подобен причудливой мозаике разных ярких цветов. И это тоже ей нравится в нем – его страсть пробовать все новое.

Они идут в ее покои, он укладывает ее в постель, гладит кожу, целует в щеки, в шею, в плечи. Она смотрит на балдахин над кроватью и представляет себя королевой: всегда на людях, любое ее движение замечают, произнесенное слово записывают, каждый час наполнен делами. Она наблюдала за Маргаритой и Элеонорой при французском и английском дворе. И много раз благодарила Бога за свою тихую жизнь, более уютную и спокойную, чем у них, – так как Ричард богаче королей, – и не обремененную короной на голове. Ей хотелось стать королевой лишь у Господа.

– Сядь, любовь моя. Я хочу тебя раздеть, – говорит Ричард.

У Санчи начинает болеть голова. Он стягивает с нее корсаж, платье, сорочку. Она ежится. Служанки забыли растопить камин. Его борода щекочет ей грудь.

– Моя королева, – повторяет он. У нее стучит в висках.

Он колышется на ней, как корабль на ее волнах. Боль ширится и крепнет, качает ее своим красным приливом, потом расстилается бархатом под ногами, плюшем, и она взбирается по бесконечной лестнице к далекому трону. Ее ноги устают, а тяжелая корона давит на темя; бархат мягок. Она растопыривает пальцы и опускается на колени, прижимает ладони к ковру и чувствует, как он оседает, словно подушка под щекой, она погружается в него до колен и ощущает, как он окутывает ее, словно одеяло.

Когда она просыпается, в комнате темно, только мерцают угли в камине. Слуга таки затопил его, и она рада этому, потому что на ней почти нет одежды и она лежит на кровати в одних чулках. Кто-то, наверное, укрыл ее одеялом, а вообще в этом доме не принято делать больше, чем необходимо. Ричард любит оставаться один. Угождая ему, слуги держатся подальше и от нее – как будто она продолжение его, а не самостоятельная личность.

Пульсирующая боль в правом виске приводит ее в себя. Этой ночью они с Ричардом любили друг друга. «Моя королева». Он хочет сделать ее королевой. Санча садится и прислушивается. Ничего не слышно. Просто ее воображение. Возможно, она сама вскрикнула. Сама возможность стать королевой вызывает желание глубоко вздохнуть и задержать дыхание до того, пока она не лишится чувств.

Протяжный крик врывается в ее спальню, как лунный свет. В потемках она нащупывает свое платье – где фрейлины? – снимает его с крючка на стене, надевает и, босая, идет в музыкальную комнату, где, как звезды, мерцает ее арфа, а в другом конце, у двери в покои Ричарда, перешептывающейся стайкой стоят ее фрейлины.

Скользя по полу, Санча снова слышит этот голос – на этот раз вопль, и в нем звучит имя Ричарда. Она трогает спины фрейлин, чтобы пройти, и, как расступающиеся воды, они освобождают путь. Она проходит и в лунном свете видит Ричарда, который занимается любовью с Флорией, ее спина изогнулась, черные волосы разметались по простыне, она смотрит в глаза Санче.

Она пятится с колотящимся сердцем, прячется за фрейлин, которые роятся вокруг, как трутни вокруг королевы пчел, заслоняют ее, шепчут слова утешения: «Мужчины только и годятся, что делать детей и разбивать женские сердца», «Не волнуйтесь, госпожа: его интерес к ней пройдет; он всегда проходит». Неудивительно, что ему так хотелось привезти ее в Беркхамстед. Конечно, Санча знала, что ему нужна Флория – разве она не видела, как они целовались? Но это было несколько лет назад. Она никак не думала, что он зайдет так далеко. Ричард был так привязан к Аврааму – но, похоже, еще больше к его жене. Санча, вся дрожа, позволяет фрейлинам уложить себя в постель, их вздохи осушают ее слезы, их шепот усыпляет ее. Во сне она видит то, что недавно было наяву. И предчувствует то, что ждет ее утром: лживую улыбку Ричарда. «Тебе приснилось, моя киска». И слезы Флории: «Только не говорите моему мужу; обещаю: я больше не приближусь к вашему супругу».

Вот как она избавится от еврейки – расскажет Аврааму о том, что случилось этой ночью. Ричард рассердится. Может быть, даже прогонит ее. Но она это вынесет. Она должна, потому что эта соблазнительница Флория угрожает его смертной душе. «Прости его, Господи!» Ведь она – Санча – его жена. «Дай мне сил!» Разве она не обязана спасти его?

Утром она заходит к Ричарду, целует его, пока он ест фрукты, и не обращает внимания на запах Флории, витающий вокруг, как остатки дыма от потухшего костра. Ричард зевает. Устал, бедняжка? Поздно лег вчера?

– Извини, дорогой, я заболела. Что ты делал, когда я уснула?

– Я занимался делами. Сегодня мы уезжаем в Лондон. – И это будет последний раз, когда он виделся с Флорией. – Что, нет возражений? – спрашивает он. – Я думал, ты расстроишься.

– Я в самом деле этого не понимаю, – отвечает она. – Зачем нам ехать в Лондон? Ради нескольких никудышных евреев?

– Будь они в самом деле никудышными, мы бы не беспокоились. Да, пожалуй, и Генрих тоже. – Он вылезает из своего кресла и хочет пойти в конюшню распорядиться о лошадях и карете для поездки.