Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

уходил из лавки с пустыми руками, набирал книг с полок, заказывал те, которые не мог найти, иногда подолгу замирал с книгой в руках в каком-нибудь укромном уголке, успевая прочесть ни много ни мало треть тома с захватывающей историей или увлекательными фактами, и уходил домой только после закрытия. Каплан был так добр, что никогда не укорял учителя в забывчивости, а порой и о времени не напоминал, давая тому самому вернуться из закнижья в настоящую реальность. Потом Грише приходилось сгорать со стыда и приносить множество извинений, поскольку по его вине вместо восьми вечера лавка закрывалась в десять, а Каплан терпеливо ждал, когда последний покупатель очнется.

У книготорговца была дочь, она училась в выпускном, педагогическом классе. Прежде Гриша не обращал на нее никакого внимания – девочка, каких у него только в выпускном классе еще двадцать девять голов.

Но на днях она, сама того не осознавая, написала о его смерти. Написала о том, как он стреляется, предсказав случай с револьвером с точностью до самой малой детали.

И такую горькую обиду ощутил Данилов в ту минуту, когда читал ее дневник. Пусть и по ее просьбе, пусть и под воздействием обстоятельств. Но через эти строки, написанные девочкой, казалось, говорил сам Господь Бог, сообщая, что только в смерти избавление, что конец близок.

А потом все перевернулось с ног на голову. Соня вдруг превратилась в настоящего ангела-хранителя, с детской порывистостью стремилась уберечь от вечных опасностей. С невольной улыбкой Гриша вспомнил, как она держала его за руку и внимательно слушала, и с трудом верил, что еще неделю назад она была одним из монстров в фартуке, терзавшим его на уроках непослушанием, а уже вчера оба сидели в кабинете матери на полу и листали альбом. В сердце зародилось теплое, приятное чувство, что он обрел сестру. И та была рядом, настоящая, не воображенная, не из далеких, чужих снов, не из книг, а из плоти и крови, сидела с ним бок о бок. Он касался пальцами ее пальцев, когда они судорожно стирали пыль с тяжелой кожаной обложки альбома, он чувствовал ее дыхание на щеке, она подбадривала его, когда он говорил о том, чего не рассказывал ни одному человеку во вселенной.

Соня стала первым живым существом, проявившим к нему такое участие. Не простое снисхождение и высокомерную жалость, какие он по сей день встречал в людях, а горячее, искреннее участие. И в глазах ее было нечто такое, чего Данилов прежде не видел ни в ком в отношении себя: интерес, любопытство, чуткость, желание разделить чувства. Он вызвал в другом человеке чувство! Которого не просил, не ждал, которое не пришлось завоевывать, доказывая свою человеческую ценность.

Не помня себя, потонув в лихорадочных раздумьях, он уже стоял у стеклянной витрины под вывеской «Книжная лавка Каплана». За стеклом было видно только большое лимонное дерево в кадке, книги под ним, глобус и стопку свежих газет и открыток – их Соня обычно рассовывала покупателям в книги. Она должна была уже вернуться домой, помогать отцу расставлять товар, поить покупателей чаем, тех, кто желал почитать в углу, в креслах под уютными опахалами монстер и гибискусов.

Гриша никогда не мог решиться сесть в те кресла, ему казалось верхом ужасной фривольности вот так рассесться в книжном магазине и читать, хотя он делал то же самое, но стоя и прячась за стеллажи. Он оправдывал себя лишь тем, что забывался. Каплан не раз с улыбкой приглашал его в уголок чтения, но там всегда кто-нибудь сидел, и Гриша с благодарностью отказывался. Единственное, чем он мог себя оправдывать, что в месяц оставлял в книжной лавке полсотни рублей, не меньше. Вряд ли у Капланов был покупатель более щедрый, чем учитель истории, иногда позволяющий себе забыться и задержать закрытие лавки.

Колокольчик над дверью звонко дзинькнул, заставив Гришу вздрогнуть. Оказывается, он был уже внутри. И, кажется, за деревянной панелью стеллажа справа, где были собрания сочинений философов, мелькнула тень. Гриша двинулся следом, услышал тихое пение – ода «К радости», а потом увидел и Соню. Та с волосами, заплетенными в длинную косу, переброшенную через плечо, в белой блузе и темной юбке, насвистывая Бетховена, расставляла книги после очередного буйного набега покупателей. Гриша привык видеть ее обезличенной коричневым форменным платьем с черным фартуком. Волосы, всегда собранные в корзинку на затылке, делали ее лицо холодным, какими были лица всех гимназисток. Но эти линии небрежно заплетенных волос, эти завитушки у висков и ушей открывали в ней мягкость, нежность цветка, и теперь Гриша, прежде всегда избегавший встреч с ней в магазине, не мог оторвать глаз.

– Соня, – тихо позвал он. Та замолчала, прекратив пение, быстро окинув учителя тревожным, не лишенным участия взглядом. Но ничего не сказала, отвернулась, принявшись за свое дело: брала книгу из корзинки, молча разглядывала обложку и укладывала на полку на положенное ей место. Гриша расценил этот короткий необъяснимо холодный взгляд как упрек и машинально застегнул пуговицы тужурки.

– Добрый день, Григорий Львович, – черство сказала она, когда тот вновь позвал ее. Он вдруг понял, что дело не в расстегнутой тужурке, а в том, что произошло в кабинете убитой в присутствии пристава.

– Соня… Простите меня, я сегодня на вас в сердцах накричал.

– Что вы, Григорий Львович, имеете право.

– Соня, вы меня чуть не сдали участковому приставу! Вы не должны были ему рассказывать об альбоме. Ведь это моя тайна.

– А я приставу ничего об альбоме и не рассказала! – обиженно бросила она и, нахмурившись, уперлась взглядом в томик стихов Жуковского. Она держала книгу вверх ногами, упорно делала вид, что занята, но на самом деле боролась с собой, чтобы не заплакать. Гриша видел, как она отчаянно хлопала ресницами и сводила брови.

– Вы все считаете меня дурой. Один накричал, другой – выставил за дверь.

– Простите! – взмолился отчаявшийся Гриша.

Он пришел просить о помощи и никак не ожидал, что встретит такое препятствие. Ну как он мог позволить себе повышать голос на ту, которая вчера сидела с ним рядом на ковре его матери и вместе с ним разглядывала единственное вверенное ему Богом сокровище; на ту, с которой он наконец разделил свою тайну, на единственного сообщника, единственного соратника, единственную во всем свете живую душу, пришедшую на зов одинокого и неприкаянного ребенка! Он рассказывал, как едва не бросился с подоконника гимназии, он плакал на ее плече, жалуясь, что не смог стать для матери Габриэлем Монтгомери, поверил свое нелепое воспоминание