Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

парк, на стройку, где подобно грибам ко Дню города и к Всемирной выставке под сеткой строительных лесов росли целые улицы, каменные дома, амбары, башни, совершенно неотличимые от тех, что он видел на гравюрах Иоганна Кристофа Бротце. По зарисовкам краеведа нынче в центре парка возводились миниатюрные павильоны для празднования 700-летия Риги.

Данилов обошел несколько башен, сколоченных из досок и уже отчасти покрытых штукатуркой, – это был миниатюрный средневековый город. В голове все крутились мысли о завтрашнем дне. Побродив между горами мусора, строительных лесов, ведер с растворами, он решил, что совсем потерял голову, раз явился в такое место. На стройке всегда найдется повод для несчастного случая. И почти побежал вон, отправившись в другое свое укромное место в городе, где не боялся преследователей, – в Домский музей. Там он часто и подолгу сидел на одной из скамеек перед портретом какого-нибудь лифляндского ландрата, магистра Ордена меченосцев или архиепископа и размышлял о влиянии времени сквозь века.

Пересекая Гердерову площадь, Гриша невольно стал вспоминать далекие семейные толки о каких-то развалинах. Кокенгаузен все не шел из головы. И проходя под сенью краснокирпичных стен собора, мимо бронзового бюста поэта Гердера, он вдруг встал как вкопанный, глядя на темный прямоугольный постамент, напоминающий надгробие.

И будто током пронеслось по жилам неприятное предчувствие в смеси с воспоминанием. Их старый особняк был построен на руинах укрепленной тюрьмы орденского замка! И родители позволили археологам произвести раскопки в подвалах. Но если Синие сосны и есть их старый особняк, то получалось, что он стоит на костях ливонских пленников.

В библиотеке Общества любителей истории и археологии Прибалтийского края, расположенной в верхнем этаже музея, имелась бронзовая пластина с выгравированной благодарностью семье Даниловых за восстановление памятников истории. Она была помещена на самое почетное место – между гербами Лифляндии, Курляндии, Эзеля и Эстляндии, которыми были украшены промежутки стен между окнами музейной залы.

За час до закрытия Гриша проделал большой труд. Нашел несколько статей с упоминанием находок: предметов рыцарского быта, оружия, обломков мебели и, самое главное, подробный план фундамента – с лабиринтами коридоров, камер и пыточных, успел его зарисовать себе на клочке бумаги.

Эту ночь Гриша не ложился, успел вернуться засветло и провел в кабинете матери и вечер, и ночь.

С мечтательным видом изучал он лабиринты, наспех начертанные им на мятом листочке, представляя, какая, быть может, страшная и в то же время прекрасная тайна сокрыта в этих стенах, поворотах и тупичках. А потом листал старый, пахнущий плесенью альбом, вынимал карточки по одной, долго вглядывался, пока застывшие фигуры не принимались двигаться в его воображении, говорить с ним, протягивать ему руки. Он уносился еще дальше, в те казавшиеся чужими сны, где, засыпая, видел вылепленные белоснежные розы на потолке, слышал ласковый голос, поющий колыбельную, ощущал в кроватке рядом кого-то теплого и родного. С нежностью представляя, что это не фантазии с картинок из книг, не чья-то журнальная зарисовка. Это его память бережно сохранила в далеких тайниках сердца малую толику той его счастливой жизни.

Глава 8. Кокенгаузен, поместье Синие сосны

Рассвет золотил купола часовни, построенной в память спасения Императорской семьи при крушении поезда близ станции Борки. На привокзальную площадь Соня пришла первой. В руках, затянутых в перчатки, она держала три аккуратно перевязанные бечевкой тома благословенной Жорж Санд – поставщик Роман Францевич, питавший к барышне Каплан нежные чувства, сумел откуда-то достать книги. Пожалуй, даже он пошел на крайность и сделал маленький закуп в магазине «Ионка и Полиевского» на Большой Песочной, выкупил необходимые романы у прямых конкурентов Николая Ефимовича.

Соне было все равно, откуда эти книги, главное, они являлись пропуском в усадьбу мисс Тобин.

Правда, кампания чуть не сорвалась, когда Каплан внезапно выказал желание отправиться в Кокенгаузен вместе с дочерью.

Соня почувствовала, как на затылке встали дыбом волосы, едва отец начал проявлять какое-то совершенно неуместное волнение, мол, негоже барышне одной пускаться в такую даль, маменька недовольна, что он перелагает на дочь слишком много забот по доставке книг по городу и его окрестностям и эта чрезмерная свобода Сони будоражит умы и фантазию соседей.

Соне пришлось проявить верх актерского старания, чтобы доказать самоотверженность служению лавке и книжному делу. Она клялась, что счастлива быть частью такого важного дела, поведала о мечтах, в которых является хозяйкой большого книжного пассажа в Петербурге, стукнула кулаком по ладони и поклялась, что ее стараниями откроются филиалы в Париже, Вене и Лондоне. А имя Каплан будет навеки связано с книжным делом.

– Вчера вновь приходил Арсений, – обеспокоенно сказал Николай Ефимович, дождавшись, когда дочь закончит свою торжественную тираду. Соня скривила лицо, будто надкусила лимон. Арсений выставил ее за дверь. Она предоставила столько полезных сведений, рисковала жизнью, убегая от убийцы, поставила под удар репутацию, делая такое признание. А что же получила от этого мизантропа, возомнившего себя полицмейстером всего Рижского уезда?

– Все по делу о нашей Камилле? Нашли, кто это сделал?

– Нет. Но, узнав, что ты собралась везти книги в Кокенгаузен, он озаботился.

– Ишь какой заботливый! Озаботился он.

– Он советовал не отпускать тебя. Но действительно, Соня, раньше я как-то и не задумывался, что это страшно далеко от города. Восемьдесят восемь верст!

– Я еду туда в тринадцатый раз! Я уже там своею стала. Папенька, это смешно – начинать сейчас такой разговор.

– Но вдруг что…

– Ни разу ничего не случилось. Кроме того, дачный сезон начался, к развалинам направляется куча туристов.

– Это-то меня и пугает.

Но Соне удалось убедить отца не впадать в маразм и не превращаться в кликушу.

Она стояла в летнем темно-синего цвета пальто и велюровой беретке с пучком перьев у уха и прижимала книги к груди, на локте висел расшитый бисером ридикюль с серебряным фермуаром. Солнце поднималось, бодро ползя лучами по каменным стенам и ажурному куполу часовни. Где-то далеко гудели и свистели паровозы. На дворе стоял двадцатый век: век просвещения, свободы ума и технического прогресса. День предвещал чудесные приключения. У нее был замечательный отец, лишенный предрассудков, Соня чувствовала себя взрослой и решительной. А в застекленных окнах экипажей, останавливающихся на привокзальной площади, она видела отражение не гимназистки с тугой корзинкой на затылке, но важную, статную даму, которая так была похожа на «Неизвестную» Крамского, что дух захватывало.

На самом деле Соня нарочно оделась так, чтобы произвести на учителя впечатление. Больше всего к ней шел именно этот образ. Летнее пальто, которое скроила мама в феврале, сидело как влитое, головной