Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

того чтобы беречь её, лелеять, защищать, как драгоценность, он взял и раскрыл её настежь. Сделал не тропинкой в лес, не мостиком через ручей. Сделал её скоростным шоссе. Магистралью. Тоннелем, достаточно широким, чтобы пропустить поезд.

— Подключаюсь, — прошептал он, и это было не слово, а последний выдох перед прыжком в бездну. — Готовься, Вера. Это будет… больно.

И он подключил.

Если предыдущее открытие канала, когда они только начали работать вместе, можно было сравнить с Ниагарским водопадом, обрушившимся на них, то теперь на них обрушился целый океан. Не водный, а огненный. Океан сырого, нефильтрованного, безумного Эфира.

Поток хлынул в Артёма. Это была не просто энергия желаний. Это была сама первородная ткань реальности, но разорванная, перекрученная, заражённая вирусом левинской идеи, пропущенная через мясорубку тысяч испуганных умов.

Артём почувствовал, как его сознание — упорядоченное, структурированное, выстроенное по полочкам — начало растягиваться, рваться на части, как тонкая бумага в урагане. Он перестал быть человеком. Он стал точкой входа. Проводником.

Он видел миллионы образов одновременно, и все они накладывались друг на друга, создавая невыносимый калейдоскоп безумия. Золотые горы, которые таяли и текли, как жидкая грязь, заливая всё вокруг. Лица любимых — его мама, какой он её помнил в детстве, — которые расплывались, превращаясь в гримасы отвращения, потом в черепа, потом в абстрактные пятна цвета.

Детские смехи, которые на его слуху превращались в визг, потом в тишину, потом в навязчивый, монотонный стук.

Он чувствовал запахи, которых не могло быть — запах горящего сахара и гниющего мяса, запах свежей типографской краски и старой мочи, запах страха, который имел вкус меди на языке.

Он ощущал тактильные галлюцинации — по его коже ползали насекомые из света, его обжигал то холод, то жар, кости ломило, будто их выкручивали из суставов.

Боль была вселенской. Она не имела локации. Она была везде. Она была самим фактом его существования.

Он чувствовал, как горят синапсы, как трещат, ломаются нейронные связи, выстроенные годами обучения и опыта. Он слышал, как в его собственном черепе что-то хрустит, не физически, а на каком-то более глубоком, информационном уровне.

Это ломалась его личность. Артём Каменев, инженер, педант, человек правил, начинал рассыпаться.

Но он не отключался. Не позволял потоку смести себя полностью.

Где-то в самой глубине, в ядре его существа, работал его инженерный ум. Его педантичная, вышколенная годами дисциплина, его способность к анализу и систематизации — всё это, доведённое до автоматизма, работало теперь на пределе, на последнем издыхании.

Он не пытался понять этот хаос. Это было невозможно. Он лишь делал то, для чего был создан как специалист: он пропускал поток через себя. Как молниеотвод. Как трансформатор.

Он не мог его остановить. Но он мог… слегка изменить его характеристики.

Его сознание, превратившееся в чистое, безличное вычислительное устройство, начало на лету анализировать входящие данные. Искало паттерны не смысла, а структуры. Энтропийные всплески. Эмоциональные частоты. И пыталось их… сгладить.

Не отфильтровать — на это не было ни мощности, ни времени. Просто слегка приглушить самые резкие перепады, срезать самые острые, режущие «углы» искажённых желаний, немного выровнять общий фон.

Это была работа стабилизатора напряжения в сети, куда ударила молния. Бессмысленная с точки зрения спасения сети, но дающая лишние миллисекунды перед полным выходом из строя.

И этот сглаженный, но всё ещё чудовищный, всесокрушающий поток он направил туда — по только что расширенному до немыслимых пределов мосту. В то общее, синхронизированное пространство, что он делил с Верой.

Он был системой. Живой, страдающей, умирающей, но системой. И он выполнял свою функцию.

Вера приняла удар.

Когда поток, пропущенный через Артёма, хлынул в их общий канал, она вскрикнула — коротко, резко, как от удара ножом под ребро. Её тело выгнулось неестественной дугой, спина напряглась до хруста, пятки оторвались от земли.

Из её глаз, носа, ушей снова хлынула кровь, на этот раз тёмная, почти чёрная. Но она не отпустила жетон. Её рука, сжимавшая его, была как тиски.

Медный свет жетона, обычно тёплый и ровный, вспыхнул ослепительно белым, как будто металл раскалился докрасна, прожигая перчатку и кожу. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.

Морфий, жалобно скуля, обвился вокруг её головы, как живой, пульсирующий шлем. Его форма потеряла всякое подобие зверька. Он стал похож на клубок чёрных, мерцающих фиолетовым и медью проводов, вплетённых в её волосы, касающихся её висков, лба, затылка.

Он был её антенной. И её защитой. Он пытался — отчаянно, как может существо, рождённое из боли, — смягчить удар, взять на себя часть нагрузки. Но и он был не рассчитан на такое.

Вера не сопротивлялась потоку, идущему от Артёма. Наоборот, она открылась и ему, и тому хаосу, что он нёс. Но теперь это был не чистый, неотфильтрованный хаос площади.

Это был хаос, пропущенный через систему. Через Артёма. В нём появилась… не порядок, но структура. Уродливая, корявая, страшная, но структура.

Искажённые желания шли уже не сплошной, ревущей стеной, а чем-то вроде бурной, но всё же реки, в которой можно было различить отдельные потоки, водовороты, струи.

И сквозь этот новый, всё ещё невыносимый грохот, она, наконец, начала различать отдельные, знакомые ноты. Не слова. Не оформленные мысли. Чувства. Сырые, незащищённые, человеческие, слишком человеческие чувства. Они были слабыми, задавленными, но они были.

Страх.

Но не тот истеричный, жадный страх потерять деньги или статус. Другой. Простой, животный, глубокий. Страх матери, которая в панике сжимает руку ребёнка, не видя его в толпе, — страх не за себя, а за него. Страх старика, сидящего в одиночестве в холодной квартире и слушающего дикие звуки с улицы, — страх не смерти, а беспомощности, забвения. Страх молодого парня, прижавшегося к стене, — страх сойти с ума от всего этого, потерять контроль. Тихое, повседневное, но оттого не менее жуткое отчаяние перед лицом непонятного.

Надежда.

Не надежда выиграть в лотерею или найти клад. Упрямая, глупая, почти иррациональная надежда на то, что утром будет легче. Что эта ночь кончится. Что кто-то придёт и поможет. Что сын, с которым поссорился год назад, всё-таки позвонит. Что боль в спине, мучающая годами, когда-нибудь пройдёт. Что весна придёт по расписанию и растопит этот проклятый снег. Надежда не как требование, а как тихая молитва, которую шепчут про себя, сами не веря до конца.

Усталость.

Глубокая, костная, вымораживающая душу усталость. Не от конкретной работы, а от года. От жизни. От необходимости каждое утро вставать и делать вид, что всё в порядке.