Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

как кричит открытая рана. Все эти жадные, злые, мелкие, грязные мысли… они кричат так громко. Они заглушают всё. Они — это всё, что сейчас есть.

— Они не всё! — Артём, наконец доползший, схватил её за плечи, заставив встретиться взглядом. Он чувствовал её боль через то, что осталось от их канала, — она жгла, как концентрированная кислота, разъедая края его собственного сознания.

— Там, под этим слоем грязи, под этим криком, есть ещё то, что мы нашли! Тихие желания! Простые чувства! Страх не потерять, а защитить! Надежда не получить, а дожить! Усталость не от мира, а от борьбы с ним! Любовь к этому месту, не потому что оно идеально, а потому что оно своё! Они ещё не мертвы, Вера! Они просто задавлены! Их заглушили! Ты должна их услышать! Ты единственная, кто может!

— Как?! — в её голосе прорвалось отчаяние, настоящая, детская беспомощность, которую Артём никогда от неё не слышал. Слёзы, смешиваясь с кровью из носа, потекли по её грязным щекам. — Их не слышно! Я пытаюсь, но это как пытаться услышать шёпот в цехе кузнечного пресса! Они… их нет!

Артём отпустил её плечи и откинулся на корточках, судорожно дыша.

Его взгляд упал на интерфейс ядра, который всё ещё мерцал перед его внутренним взором, хотя изображение уже двоилось и плыло. Система ИИЖ бушевала тревогами. «МЕЧТАтель» на другом конце канала отчаянно пытался фильтровать входящий сырой поток, но его фильтры, рассчитанные на аккуратные, структурированные запросы, захлёбывались почти мгновенно.

Они забивались липкой, агрессивной массой искажённых паттернов, как лёгкие копотью. Предупреждения о перегрузке множились: «Буфер 7-A переполнен… Фильтр энтропии отключён… Нейросеть классификатора дала сбой… Рекомендуется полное отключение ядра от внешнего Эфира…».

Стандартные протоколы, весь его арсенал инженера-исполнителя, были бесполезны. Они были созданы для точечных, контролируемых вмешательств в предсказуемую среду, не для погодной катастрофы в самом океане реальности.

И тогда Артём Каменев, инженер-исполнитель желаний 3-го разряда, главный педант Отдела контроля материализации, фанат регламентов, правил и предписанных процедур, человек, чья жизнь была построена на принципе «сначала инструкция, потом действие», принял самое нелогичное, самое безрассудное, самое безумное и в то же время единственно возможное решение в своей жизни.

Он нарушил главный протокол. Не побочный, не рекомендательный. Главный.

Пункт 1.1.1 Основного регламента Института Исполнения Желаний, напечатанный жирным шрифтом на первой странице каждого учебного пособия и выгравированный на табличке в вестибюле, гласил: «Прямое, незащищённое соединение оперативного интерфейса ядра системы с сознанием оператора или любого стороннего субъекта категорически запрещено. Данное действие влечёт за собой высокий риск необратимых нейронных повреждений, потери личности, фатального отказа биологических систем оператора и каскадного разрушения архитектуры ядра. Виновные подлежат немедленному отстранению и уголовному преследованию».

Артём мысленно взял этот пункт, этот краеугольный камень его профессионального мира, и отшвырнул его куда подальше.

В тот момент, когда он это сделал, внутри него что-то щёлкнуло — не в голове, а где-то глубже, в том самом месте, где когда-то жил мальчик, бросавший бумажный самолётик с желанием, чтобы мама вернулась. Этот мальчик, оказывается, не умер. Он просто ждал своего часа.

— «Гнездо», — он сказал в микрофон, и его голос был спокоен, плоским, как поверхность озера перед бурей. — Я отключаю все фильтры ядра, включая базовые буферы безопасности. Перенаправляю весь входящий поток сырого Эфира напрямую через себя. Полный отказ от экранирования. И подключаю выходной порт не к системе стабилизации, а непосредственно к каналу «Резонатора». К нашей прямой связи.

В наушнике наступила мёртвая, давящая тишина. Даже помехи стихли.

Потом эфир взорвался. Голос Стаса Воробьёва, всегда такой устало-циничный, теперь был чистым, неконтролируемым ужасом:

— КАМЕНЕВ, ТЫ СОШЁЛ С УМА? СБЕЙТЕ ЕГО ТЕМПЕРАТУРУ, ОН БРЕДИТ! Это не протокол, это самоубийство! Ты понимаешь, что значит «напрямую»? Ты станешь громоотводом для всего этого дерьма! Твоя нервная система не выдержит и десяти секунд! И ты подключаешь это к ней? Ты сожжёшь ей мозг за миг! Сделаешь из неё овощ! И свой тоже! Прекрати это немедленно, это приказ!

— Альтернатива, Станислав Иванович, — холодно, почти вежливо парировал Артём, — это сидеть и смотреть, как город сходит с ума, как люди убивают друг друга видениями собственных страхов, как Хотейск превращается в филиал ада. У нас нет времени на полумеры. У нас нет запасного плана. И я не подключаюсь к её сознанию напрямую. Я становлюсь буфером. Живым, аналоговым буфером. Я пропущу поток через себя, частично его стабилизирую, срежу самые острые пики, и направлю ей — не в мозг, а в тот самый канал, что у нас уже есть. В нашу синхронизированную связь. Она станет… чище. Достаточно, чтобы она смогла услышать то, что нужно. Теория.

— Теория, блин, шиза! — в эфир ворвался истеричный голос Лёши. — Мы моделировали! Шансы на успешную стабилизацию потока живым оператором без фильтров — 0.3 %! Шансы на сохранение личности у «Резонатора» при таком подключении — ещё меньше! Это ноль! Абсолютный, круглый ноль! Ты убьёшь друг друга ни за что!

— Принимаю, — тихо, но чётко сказала Вера.

Они оба посмотрели на неё.

Она стояла, всё такая же бледная, но слёз больше не было. Её лицо было мокрым от крови и пота, но выражение на нём стало твёрдым, решительным. Она смотрела на Артёма, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения.

Было то самое глубинное, безоговорочное доверие, которое они выстрадали за эти адские сутки — через взаимное раздражение, через обмен колкостями, через боль синхронизации, через видение самых тёмных уголков друг друга.

Они были не союзниками. Они были одним инструментом. И инструмент должен выполнять свою функцию.

— Делай, — сказала она просто. — Пока не поздно. Я готова.

Артём кивнул. Больше слов не было.

Он закрыл глаза, отключив визуальный шум реальности, и полностью погрузился во внутренний интерфейс. Его пальцы, дрожащие от холода и боли, взлетели над обожжённой кожей, где был «Осколок». Не было кнопок, не было экрана — только мысленные команды.

Он нашёл в глубинах архитектуры ядра систему фильтрации — сложную, многослойную сеть, которая защищала оператора от обратной связи. Он отключил её. Один за другим.

Красные предупреждения, кричащие сиренами, вспыхивали перед его внутренним взором, сливаясь в один сплошной багровый фон. «КРИТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ БЕЗОПАСНОСТИ». «ПРЯМОЙ КОНТАКТ С НЕФИЛЬТРОВАННЫМ ЭФИРОМ». «УГРОЗА ЖИЗНИ ОПЕРАТОРА».

Он игнорировал их. Он мысленно отодвинул их в сторону, как занавес.

Потом он нашёл то, что искал — глубинную, почти инстинктивную панель управления тем самым каналом, что связывал его с Верой. Не искусственный имплант, а ту самую, хрупкую, живую нить понимания, что родилась в муках синхронизации.

И вместо