Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

Где-то в здании ИИЖ, в отделе контроля материализации, Стас Воробьёв вытер лицо ладонью и хрипло сказал в тишину: «Ну, кажется, пронесло». Лёша рухнул на стул и засмеялся, и этот смех был похож на рыдание. Любовь Петровна спокойно дошивала свой носок. А Дядя Петя пробормотал: «Молодцы, черти. Отгул им положен».

Новый год наступил. Настоящий. Со всеми его нерешёнными проблемами, надеждами и тихими желаниями. Но он был их. Общий. Живой.

И это было главное.

ГЛАВА 19: СХВАТКА СИГНАЛОВ

Тишина, наступившая после мягкого, золотистого света из Колодца, была обманчивой. Она длилась ровно сто тридцать семь секунд — Артём машинально зафиксировал это время на внутреннем хронометре «Осколка». Сто тридцать семь секунд хрупкого, зыбкого затишья, когда казалось, что худшее позади.

Люди на площади, ошеломлённые и умиротворённые, начали медленно приходить в себя. Кто-то неловко обнимал соседа, кто-то поднимал упавший стакан, кто-то просто стоял, запрокинув голову, глядя на небо, где медленно таял последний отблеск странного свечения. Даже гирлянды на ёлке замигали ровнее, как будто и они выдохнули.

Артём, всё ещё прислонившись к шершавой коре старой липы, чувствовал иначе. «Осколок» под его ладонью, хоть и дымился, прожигая кожу и ткань, всё ещё жужжал тревожной, высокой нотой, которую слышал только он. Гудение было тонким, похожим на звон перегруженной электролинии за секунду до короткого замыкания.

Внутренний интерфейс ядра показывал не успокоение, а странную, вибрирующую стабильность. Графики пси-активности замерли на красной линии, не падая и не поднимаясь, как будто два гигантских давления — порядок и хаос — сравнялись и теперь замерли в хрупком, невыносимом равновесии. Это было затишье в центре бури, момент невесомости перед падением.

Он видел через канал, как Вера, стиснув в кармане жетон до боли в суставах, из последних сил держит Морфия. Существо сжалось до размеров крупного хорька и, свернувшись тёплым, тяжёлым кольцом, спало у неё на шее, под подбородком. Его мех, обычно чёрный и аморфный, теперь отливал ровной, сонной медью, как старый самовар.

Но сквозь усталость Веры, которую Артём чувствовал, как тяжёлую, влажную вату, обволакивающую сознание, пробивалась острая, неотпускающая тревога. Не её собственная — словно кто-то нашептывал прямо в спинной мозг.

Она стояла, повернувшись к нему спиной, и всматривалась в толпу, в тени между фонарями, в чёрный квадрат балкона ратуши. Её поза была неестественно прямой, будто она ожидала удара.

— Что-то не так, — прошептал Артём, его губы почти не двигались. Собственный голос прозвучал чужим, хриплым от пересохшего горла и выгоревших нервов. — Это не конец. Это… пауза.

— Он не сдался, — мысль Веры пришла не сразу, слабой, но чёткой, как сигнал сквозь помехи. — Он просто… передумал. Прямой удар не прошёл. Он идёт другим путём. Огибает. Заливает.

Она была права.

Артём перевёл внутренний взгляд на балкон. Кирилл Левин не исчез. Он стоял там, в тени карниза, опустив руки, и смотрел на площадь. Но не с яростью побеждённого. С холодным, аналитическим интересом учёного, чей эксперимент дал неожиданный результат.

Его лицо, освещённое снизу отражённым светом прожекторов, было задумчивым, почти печальным. Он наблюдал, как люди празднуют, как свет из Колодца растворяется в морозном воздухе, и в его глазах, даже на таком расстоянии, Артём различал огонь — не безумный, а расчётливый. Огонь, перебирающий варианты.

Кирилл не проиграл. Он просто увидел, что лобовая атака на душу города не сработала. И теперь его разум, острый как бритва, уже переключался на план «Б». На ту самую широкополосную атаку, о которой они говорили с Верой на крыше «Аркадии». На отравление самого воздуха.

— «Гнездо», — Артём вызвал базу, прикоснувшись пальцами к импланту. Кожа вокруг него была обожжена, прикосновение вызвало волну тошноты. — Состояние цели? Активность в промзоне?

В наушнике-невидимке сначала было тихо, потом послышался резкий щелчок, сквозь который прорвались помехи — шипение, свист, обрывки голосов. Голос Лёши, когда он наконец пробился, был далёким, искажённым, будто доносился из-под воды:

— Проводник? Слышу… с трудом. Помехи дикие. Эфир… кипит. Да, с северо-восточного сектора, координаты фабрики «Большевичка» … идёт волна. Не узконаправленная, как мы ждали. Широкая. Очень широкая полоса. Как… радиационное облако. Только не радиация. Пси-эмиссия.

Артём почувствовал, как холодный, тяжёлый комок страха сжимается у него в животе, расползаясь ледяными щупальцами по всему телу. Он знал, что это значит.

— Характер излучения? «Спектр?» — спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении.

— Не сканируется! — в голосе Лёши прозвучала почти паника. — Это не атака на Колодец, не попытка пробить ядро! Это… фоновая эмиссия. Ультраширокополосная. Как будто кто-то взял и вывернул наизнанку саму ткань локального Эфира. Выпустил наружу всё сырьё, все необработанные паттерны, весь мусор, который копился… веками, может. Он не бьёт в точку. Он отравляет среду.

Артём закрыл глаза на секунду. Всё стало на свои места.

Кирилл, не сумев пробить коллективную защиту, решал задачу с другого конца. Если нельзя заставить город хотеть по-своему, можно дать ему хотеть всё и сразу. Бесконтрольно. Хаотично.

Сырой Эфир, выплеснутый в атмосферу, будет впитываться каждым живым существом, каждой мыслью, каждым сиюминутным порывом. Она смешается с естественными желаниями людей, усилит их в тысячу раз, вывернет наизнанку и материализует в самых уродливых, буквальных формах.

Это будет не управляемый хаос. Это будет спонтанная, массовая психоделическая чума. Город погрузится в кошмар собственных, ничем не сдерживаемых инстинктов и страхов.

— Всем, «Гнездо», тревога уровень «Алый»! — его голос, сорвавшийся на крик, прозвучал хрипло, но властно. — Это широкополосное заражение Эфира! Цель — не система, а население! Готовьте все системы экранирования, подключайте резервные генераторы, пытайтесь создать локализованное заградительное поле вокруг площади! Я повторяю, это…

Он не успел договорить.

Первым изменился звук.

Это не было громким событием. Скорее, звуковой ландшафт площади начал медленно, но неотвратимо сползать в безумие. Гул тысяч голосов — смех, поздравления, крики детей, музыка со сцены — внезапно потерял чёткость. Звуки стали тягучими, растянутыми, как магнитофонная лента на разогретом кассетнике.

Смех провалился в низкочастотное бормотание, потом взлетел до визгливого дисканта. Музыка — какой-то бодрый новогодний поп-хит — превратилась в металлический скрежет, в котором угадывались обломки мелодии, как кости в мясорубке.

Потом звуки начали накладываться друг на друга нелогично, создавая диссонансные, режущие слух аккорды. Крик женщины сливался с рёвом басовой колонки, плач ребёнка — со свистом ветра, который вдруг задул с совершенно другой стороны.

Потом пошла волна по самой реальности.

Это было не землетрясение. Земля под ногами оставалась твёрдой, замерзшей. Дрожал воздух. Дрожали очертания вещей.

Мир начал терять чёткость, как плохо настроенная