Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

экранов, фар машин — всё сливалось в одно ослепительное марево, в котором силуэты людей казались размытыми, нереальными. Мороз схватил за лицо, за дыхание, но через секунду тело ответило внутренним жаром — адреналиновой лихорадкой.

Они стояли секунду, привыкая. Шум площади накрывал их волной — гул тысяч голосов, музыка со сцены, рёв генераторов, смех, крики, плач детей. Это был звук живого города, собравшегося в одном месте, чтобы вместе переступить порог года. И где-то в этом гуле, как ядовитая нота, уже звучало что-то иное — напряжённое, ждущее, готовое взорваться.

— Канал? — спросил Артём, касаясь пальцами импланта.

В наушнике щёлкнуло. «На связи, — сказал Лёша. — Видим вас на камерах. Двигайтесь к точке. Осторожно».

Они пошли. Не держась за руки, но в полном контакте — плечом к плечу, спиной к спине, чувствуя малейшее движение друг друга, как две части одного механизма. Людской поток нёс их к площади, и они позволили нести себя, экономя силы. Артём чувствовал, как Вера сжимает в кармане жетон, и от этого сжатия по каналу идёт ровная, спокойная вибрация — ритм безопасности. Морфий на её руке был тёплым и плотным, как живая грелка, и его медные прожилки светились ровным светом, освещая путь сквозь толпу.

Путь к колодцу занял десять минут. Десять минут борьбы с людским морем, которое то сжималось, то расступалось, живя своей собственной, сложной жизнью. Артём видел лица — уставшие, весёлые, пьяные, озабоченные, восторженные. Он слышал обрывки разговоров: о подарках, о родне, о деньгах, о политике, о надеждах на будущий год. Он чувствовал запахи — пар от дыхания, алкоголь, духи, жареную еду, мокрую шерсть, снег. И сквозь всё это — растущее, как давление перед грозой, ожидание. Ожидание чуда.

И он, и Вера, через свой канал, ловили краем сознания первые, робкие всплески желаний. Ещё не оформленные, не брошенные в колодец, они уже висели в воздухе, как статическое электричество. «Хочу…», «Хочу…», «Хочу…». Миллионы «хочу», готовые вырваться наружу в полночь.

— Чувствуешь? — тихо спросила Вера, её губы почти касались его уха, чтобы перекричать шум.

— Да, — ответил Артём. — Он уже здесь. Где-то близко. Настраивает инструмент.

Они имели в виду Кирилла. Его присутствие ощущалось не как физическое, а как дыра в эмоциональном фоне площади — место, куда стекались самые тёмные, самые отчаянные, самые ненасытные желания. Как водоворот.

Они добрались до места — точки в пятнадцати метрах от чёрной, отполированной ограды колодца, у подножия старой липы. Дерево, вековой свидетель всех этих новогодних безумств, было увешано гирляндами и лентами, оставленными людьми в надежде на удачу. Его ветви, покрытые инеем, давали хоть какое-то укрытие от прямого взгляда, а корни, выступающие из-под снега, были естественным барьером, за которым можно было спрятаться от самого безумного напора толпы.

— Здесь, — сказал Артём, прислонившись к шершавой коре.

Вера встала рядом, спиной к нему, контролируя пространство за его спиной. Их позы были отработаны ещё во время тренировок в тире ИИЖ — позы для уличного боя, для защиты тыла. Только оружием у них были не пистолеты, а чипы, кристаллы и собственная психика.

Артём провёл финальную проверку связи. «Осколок» отвечал зелёным светом внутреннего интерфейса. Связь с «МЕЧТАтелем» была стабильной, хотя латентность повысилась из-за дистанции и помех. Ядро системы было готово принять команду.

— «Гнездо», я «Проводник», на точке, — сказал он в скрытый микрофон.

— Слышим, «Проводник», — ответил голос Стаса. Он звучал устало, но собранно. — «Резонатор» на месте?

— На месте, — отозвалась Вера. — Шум нарастает. Морфий начинает волноваться.

Действительно, браслет на её руке слегка пульсировал, и медный свет в его глубине стал нервным, прерывистым.

— Это нормально, — сказал Лёша на связи. — Он чувствует изменение давления в Эфире. Держите его в узде. Не давайте уйти в резонанс раньше времени.

Вера положила руку на Морфия, успокаивающим жестом. Существо слегка затихло, но напряжение не спало.

Они ждали. Время текло медленно, как густой мёд. Каждая минута растягивалась в вечность. Артём следил за часами на интерфейсе. 23:35. 23:40. Толпа вокруг них гудела всё громче, нетерпение становилось почти осязаемым. На сцене, у подножия ратуши, местные артисты заканчивали своё выступление песней о мире и дружбе. Аплодисменты были жидкими, рассеянными — все уже ждали главного.

Артём посмотрел на балкон ратуши. Он был пуст, освещён прожекторами, как сцена. Но Артём чувствовал — там, за стеклянными дверями, кто-то есть. Кто-то ждёт своего выхода.

— Он появится в 23:45, - тихо сказал Артём. — Ровно за пятнадцать минут до полуночи. Чтобы успеть настроить толпу.

— Как ты знаешь? — спросила Вера, не оборачиваясь.

— Потому что это логично. И потому что я чувствую его нетерпение. Оно похоже на запах озона перед грозой.

23:44. На балконе мелькнула тень. Дверь приоткрылась.

Артём почувствовал, как Вера замирает. Морфий на её руке напрягся, стал твёрдым, как сталь.

— Внимание, «Гнездо», — прошептал Артём. — Цель появляется.

— Видим, — коротко ответил Стас. — Камеры фиксируют. Включайте запись. Всем отделам — готовность номер один.

23:45. Дверь на балкон распахнулась полностью.

Сначала это была просто тень в дверном проёме — длинная, искажённая светом прожекторов. Потом тень сделала шаг вперёд, и свет упал на него.

Кирилл Левин вышел на балкон один. На нём было то же светлое, почти белое пальто, что и на фабрике, но сейчас оно казалось не просто одеждой, а частью сценического костюма, облачением жреца или дирижёра. Его лицо, освещённое снизу, было спокойным, почти умиротворённым, но в этом спокойствии читалась титаническая концентрация. Он не улыбался. Он смотрел на толпу, и его взгляд, казалось, скользил по тысячам лиц, встречаясь с каждым взглядом, видя каждого.

Толпа затихла не сразу. Сначала просто заметили движение на балконе. Потом пошёл шёпот, волной покатившийся от ратуши вглубь площади: «Кто это? Мэр? Нет, не похож… А кто?». Музыка со сцены стихла — артисты, смущённые, отступили в тень. Наступила странная, зыбкая тишина, нарушаемая только шорохом тысяч ног, перестуком каблуков по утоптанному снегу, сдержанным кашлем. Даже дети притихли, чувствуя изменение в воздухе.

Кирилл подошёл к микрофонам. Их было несколько, на всякий случай, но он выбрал один — старый, ламповый, с сеточкой. Он слегка наклонился к нему, и его губы почти коснулись металлической сетки.

— Добрый вечер, Хотейск, — сказал он.

Его голос разнёсся над площадью. Он был негромким, но каждый слышал его отчётливо, как будто Кирилл стоял рядом и говорил прямо в ухо. Голос был чистым, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, которая придавала ему проникновенности, искренности. В нём не было привычной ораторской пафосности мэра или телеведущих. Была спокойная, уверенная сила.

— Или уже