Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

чувствовал, как каждый шаг отдаётся в его уставшем теле, но также чувствовал и другое — спокойную, железную уверенность. Не ту, что дают правила. Ту, что рождается из понимания, ради чего эти правила нужны.

Вера шла рядом, её плечо иногда касалось его руки в толчее. И каждый раз это касание было не болезненным уколом, а тёплым, живым напоминанием: они не одни.

Обратный путь они проделали почти молча, но это молчание было самым насыщенным диалогом в их жизни. Они несли с собой образы этого дня: Дыню с его наивной верой в связь; Деда Михаила с его якорем-жетоном; Бабулю с её ежедневным актом доброты. И тысячи других лиц. Обычный, суетливый, нелепый, родной Хотейск.

В лифте, поднимаясь на их этаж, Вера сказала, глядя на свои сапоги:

— Знаешь, я всегда считала, что защищать абстракции — глупо. Законы, порядки, системы. Потому что за ними часто ничего нет. Одна пустота.

— А сейчас? — спросил Артём, уже зная ответ.

— А сейчас я понимаю, что за твоими бумажками, за твоими протоколами пункт 14.7, подпункт «б»… есть это. — Она махнула рукой. — Эта сложная, дурацкая, грязная, смешная, безнадёжная и такая живая жизнь. Которая хочет просто быть. Немного лучше, но — быть. Не быть переделанной по чьему-то чудовищному лекалу. А просто быть собой. Со всеми своими котами, которые рвут шерстью, и детьми, которые болеют. И это… это стоит того, чтобы драться.

Лифт остановился. Двери открылись, впустив знакомый гул отдела, крики техников, запах олова и кофе.

Артём вышел первым, обернулся к ней. Она стояла в дверях лифта, освещённая жёстким светом ламп, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, с Морфием на плече. Она выглядела не героиней. Она выглядела просто очень уставшим человеком, который принял решение.

Он протянул ей руку. Не для помощи. Для контакта. Для завершения контура.

— Тогда пошли драться, — сказал он.

Она посмотрела на его руку, потом в его глаза. И положила свою ладонь поверх его. Перчатки смягчили контакт, но импульс прошёл — чистая, ясная волна общей решимости.

— Пошли, — сказала Вера.

«Нарушайте»,

— прошипел где-то в глубине сознания голос Морфия, но теперь в нём слышалась не ехидная, а почти одобрительная нота.

И они пошли навстречу последним приготовлениям, неся с собой не просто план или протокол. А то самое, что должно было стать их оружием, их щитом и их единственным шансом: тихое, упрямое, выстраданное понимание того, что они защищают.

И ради этого можно было нарушить все правила в мире. Даже свои собственные. Особенно пункт 1.1 «Неприкосновенность служебных инструкций».

ГЛАВА 18: ПОЛНОЧНЫЙ ПОХОД

23:00. Отдел контроля материализации.

Последние минуты перед выходом тянулись, как раскалённая смола, застывающая в непригодную для дальнейших манипуляций субстанцию. В воздухе висела тишина, густая и тяжёлая, пропитанная запахом палёного кофе, олова и человеческого страха. Артём стоял посреди хаоса проводов и мониторов, чувствуя, как его собственное сердце бьётся с неестественной, дробной частотой — словно спешило отстучать отпущенный ему лимит ударов. Синхронизация оставила в нём не только канал к Вере, но и странную, почти болезненную ясность восприятия. Он видел не просто помещение, а его энергетический каркас: синие нити проводов, красные всполохи перегретых процессоров, бледное, уставшее свечение людей. И рядом — яркий, колючий, зелёный шар тревоги, который был Верой.

Она сидела на краю стола, закинув ногу на ногу, и с видимым равнодушием разглядывала свой модифицированный жетон. Но Артём чувствовал её истинное состояние: вихрь из страха, ярости, сомнений и той самой упрямой решимости, которая и делала её Верой Поляковой. Морфий обвил её запястье плотным, тёплым кольцом, и его привычная аморфность сменилась чёткой, почти архитектурной структурой — он теперь напоминал браслет из черного дерева с инкрустированными медными жилами, которые пульсировали в такт её дыханию.

В дверях появился Стас Воробьёв. Он нёс в руках не планшеты, а две небольшие коробочки из тёмного, отполированного временем дерева. Они выглядели старше его, старше, возможно, самого ИИЖ.

— Всё, — сказал он, и его голос прозвучал как скрип ржавой двери в пустом подвале. — Больше я вам ничем не могу помочь. Дальше — только вы и то, что у вас в головах. И вот это.

Он поставил коробки на стол, заваленный микросхемами. Все в отделе замерли: Лёша, оторвавшись от паяльника; Галя перестала листать архивные папки; даже вечно ворчливый Дядя Петя из-за своего поста у двери вытянул шею. Все понимали — это точка невозврата.

Стас открыл первую коробку. На бархатной подушке, цвета выцветшей крови, лежал предмет, похожий на осколок льда или тончайший сланец чёрного стекла. Он был матовым, непрозрачным, но в его глубине мерцали тусклые огоньки, словно далёкие звёзды.

— Для тебя, Каменев, — сказал Стас, и в его голосе впервые за все годы работы прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Портативный интерфейс прямого доступа к ядру. Кодовое название «Осколок». Создан на базе наработок лаборатории пси-исследований, которые были засекречены после инцидента 2003 года. Он вшивается в подкладку пальто, под левую ладонь. Управляется нейроимпульсами, подкорковыми командами и голосовыми ключами низкой тональности. Весь «МЕЧТАтель», вся архитектура Колодца, все фильтры и буферы — у тебя в кармане. На тридцать минут. Потом нейронная обратная связь спалит твою нервную систему, а сам чип расплавится, превратившись в комок шлака. В лучшем случае.

Артём медленно протянул руку, взял устройство. Оно было холодным, как лёд, и невесомым, как перо. Но в этой невесомости чувствовалась потенциальная мощь, способная испепелить разум.

— Нагрузка? — спросил он, хотя ответ знал.

— Максимальная, — без обиняков сказал Стас. — Каждая команда будет проходить не через провода, а через синапсы твоего мозга. Ты будешь чувствовать не интерфейс, а саму ткань реальности, которую придётся штопать. Может закружиться голова вплоть до потери ориентации. Может начаться неконтролируемая рвота. Могут возникнуть галлюцинации, временная потеря памяти или личности. Шансы выйти из этого целым и невредимым — примерно, как у снежинки в аду. — Он пристально посмотрел на Артёма. — Ты можешь отказаться. Прямо сейчас. Я найду кого-то другого. Не такого квалифицированного, но...

— Некого, — перебил Артём. Его голос прозвучал ровно, почти механически. — И некогда. И не надо. Показывайте, как пришивать.

Стас кивнул, без эмоций, и сделал знак техникам. Два человека в белых халатах, лица которых были скрыты масками, подошли с инструментами, похожими на гибрид швейной машинки и нейрохирургического скальпеля.

Вторая коробка открылась с тихим щелчком. Внутри не было техники. На бархате лежали два предмета. Первый — трамвайный жетон Деда Михаила, но теперь он был оплетён тончайшей серебряной проволокой, образующей