Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

улыбки, обязательное, упакованное в блёстки счастье. Для меня Новый год был днём, когда всеобщая фальшь и самообман достигали пиковой концентрации. Идеальный день для расследования. Все пьяны, все откровенны, все совершают глупости. Золотая жила.

— А сейчас? — спросил Артём, пряча планшет во внутренний карман. Он уже знал ответ, но хотел услышать слова. Слова были якорями.

— А сейчас я слушаю этот шум, — она коснулась виска, где под кожей теперь тихо жужжал имплантированный передатчик. — И понимаю, что фальшь — это только верхний слой. Как жирная пенка на варенье. Её можно снять, и она противная. А под ней… там есть и искренность. Глупая, наивная, смешная, но настоящая. Желание, чтобы хоть на одну ночь всё было хорошо. Чтобы дети смеялись, а не плакали. Чтобы в доме пахло мандаринами и ёлкой. Чтобы не было больно. Оно такое… хрупкое. Как ёлочная игрушка. И его так много. Его тысячи. И все они сейчас льются сюда, на площадь, в этот чёрный колодец.

Она говорила тихо, почти шёпотом, и Артём чувствовал не столько её слова, сколько эмоциональный оттенок за ними — не сентиментальность, а некое удивлённое, почти научное признание.

— Да, — просто сказал он. — Поэтому мы и делаем то, что делаем. Не для того, чтобы сохранить систему. А чтобы эта хрупкость не треснула под чужим сапогом.

Она повернула голову, посмотрела на него. В полутьме переулка её лицо было почти невидимо, видны только глаза да белое облачко дыхания. — Ты всегда так думал? Или это твои правила диктуют тебе эту мысль?

Артём задумался. Раньше он бы ответил сразу, цитатой из регламента. Сейчас он копнул глубже. — Правила появились потом. А сначала… сначала было просто желание. Очень конкретное. Чтобы мама вернулась. А когда оно не сбылось, когда колодец выдал мне вместо мамы направление на работу в ИИЖ через десять лет, появилась другая мысль. Если нельзя сделать чудо для себя, нужно хотя бы сделать так, чтобы чужие чудеса не превращались в кошмары для других. Это тоже своего рода защита. Просто очень… бюрократизированная.

Вера кивнула, и в её взгляде промелькнуло понимание, которое теперь висело между ними незримым мостом. — Понятно. Компенсация. Ну что ж, идём дальше, защитник чужих чудес. Нам ещё крышу штурмовать.

Крыша торгового пассажа «Аркадия» представляла собой сюрреалистическое зрелище: лес кривых антенн, ржавых труб, засыпанных снегом рекламных конструкций. Среди этого хаоса притаился малозаметный серый ящик — модуль ИИЖ.

Подняться пришлось по чёрной, обледенелой пожарной лестнице. Вера шла первой, ловко находя опору. Артём следовал за ней, стараясь не смотреть вниз и мысленно составляя отчёт о нарушении техники безопасности.

— Вот, — Вера, уже стоя на плоской, заснеженной крыше, указала на небольшой ящик, прикрученный к основанию гигантской, потухшей неоновой буквы «А». — Твой датчик.

Артём, отдышавшись, подошёл, отщёлкнул замок. Графики на экране вели себя не так, как должно было быть. — Есть фоновые помехи. Не сильные, но… нехарактерные. Ритмичные. Импульсные. Похоже на пробное, зондирующее излучение. Идёт… — он сверился с картой, — с северо-восточного сектора. Как раз направление на промзону. На фабрику «Большевичка».

— Левин проверяет связь, — заключила Вера, подходя и заглядывая через плечо. Её дыхание было тёплым у его уха. — Щупает эфир, смотрит, не поставили ли мы помех.

— Да. Но это, как ни странно, хорошо. Значит, он ещё не начал основную атаку. Он в режиме подготовки. У нас есть время.

Пока Артём вносил поправки в фильтры модуля, Вера обошла крышу, подошла к низкому парапету. Отсюда, с высоты пяти этажей, Хотейск открывался во всей своей противоречивой красе. Площадь Последнего Звона внизу кишела людьми — крошечными, яркими, суетливыми точками. Гирлянды на центральной ёлке мигали вразнобой. Дым из сотен труб смешивался с ранними вечерними сумерками, окрашивая небо над городом в грязно-сиреневый цвет.

— Смотри, — тихо сказала Вера, не оборачиваясь.

Артём, закончив настройку, подошёл к ней. Она указывала на дальний угол площади, у самого края ратуши, где на небольшом балкончике стояла одинокая, прямая как штык фигура в длинном светлом пальто. Даже с этого расстояния, сквозь морозную дымку, в осанке, в неестественной статичности позы безошибочно угадывался Кирилл Левин. Он не двигался, просто смотрел на толпу внизу.

— Он уже здесь, — прошептала Вера, и её голос стал холодным и острым. Морфий на её плече напрягся, медные искорки погасли, сменившись тревожным, пульсирующим тёмно-синим свечением.

«Он ждёт»,

— донёсся его голос, заглушаемый ветром.

«Ждёт, когда все соберутся. Когда эмоции достигнут пика. Тогда он ударит. Чтобы всё затопил его поток»

.

— Значит, и мы будем ждать, — сказал Артём, и его собственный голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Внутри всё сжималось в холодный комок решимости. — И ударим в ответ. Не по нему. По его потоку. Направим его в другое русло.

Он закончил настройку, спрятал планшет. — Всё. Следующая точка — сквер у самого колодца. Там стоит наш главный ретранслятор. И… там должен быть Дед Михаил.

Спуститься с крыши оказалось сложнее, чем подняться. Лёд успел покрыть ступени ещё более толстой коркой. На полпути вниз, на узкой площадке между пролётами, Вера поскользнулась. Её нога соскользнула, тело понесло вперёд, к чёрной пустоте. Артём, шедший следом, инстинктивно вытянул руку, поймал её за локоть, резко потянул на себя, прижав к стене. Контакт был кратким, меньше секунды, но его хватило.

…вспышка холода, не внешнего, а внутреннего, пустотного, знакомого до слёз. Отголосок детдома, длинных пустых коридоров после отбоя, чувства, что ты никому не нужен, что за тобой никто не придёт, никогда. И поверх этого — яростное, обжигающее, как удар током, «не сейчас, чёрт возьми, не сейчас, не здесь, не так!»

Она вырвала руку резким, рефлекторным движением, как от прикосновения к раскалённому металлу. — Всё в порядке. Спасибо.

— Не за что, — сказал Артём, чувствуя, как по его собственным нервам прокатывается отзвук её ярости — не на него, а на ситуацию, на собственную слабость. Он сделал шаг назад. — Осторожнее. Лёд.

— Да уж, — она фыркнула, но это был звук облегчения. — Заметил.

Они спустились остаток пути в молчании, но оно уже не было напряжённым. Оно было общим, как дыхание перед прыжком.

Сквер у колодца был заповедником относительного спокойствия. Здесь было меньше людей, больше старых, могучих лип в снежных шубках. Скамейки были пусты, только на одной, ближайшей к чёрной ограде колодца, сидел человек. Фонари бросали на снег жёлтые, дрожащие круги света. Ретранслятор ИИЖ был искусно встроен в основание бронзового памятника. Артём быстро проверил его — показатели были идеальными. Последняя линия обороны была на месте.

— Ну что, стражи порядка и хранители чужих снов,