Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

class="p1">Вера замолчала. Она никогда не думала о Морфии как о чём-то отдельном, с чем можно вести диалог. Он был как её собственная тень, её цинизм, материализованный в пушистый комок тьмы. Она положила руку на его холодную, зыбкую поверхность.

— Эй, — тихо сказала она. — Сегодня нам нужно услышать другое. Не крик. Шёпот. Понимаешь? Тихий, глупый, человеческий шёпот.

Морфий медленно перевернулся. В его глубине мелькнуло медное пятно, словно раскрылся один глаз.

«Шёпот... - прошелестело в её сознании. — Они все шепчут. О чём-то маленьком. Скучном. Ты хочешь этого?»

— Да, — сказала Вера. — Хочу. Ищи не громкую ложь. Ищи тихую правду. Самую глупую. Самую ненужную. Найди её для меня.

Морфий замер, потом медленно потянулся, и его форма на секунду стала чётче, напоминая не то кошку, не то маленького, коренастого дракона.

«Попробую. Но если будет скучно, я усну»

.

3.

Аппаратура для синхронизации оказалась столь же уродливой, сколь и пугающей. Её привезли в Отдел на тележке: два кресла, похожих на старые стоматологические, соединённые жгутами толстых оптоволоконных кабелей с центральным блоком — металлическим ящиком с аналоговыми циферблатами и мерцающими лампочками, который выглядел как декорация к фильму ужасов 70-х.

Лёша, изучив схемы, долго матерился, но в итоге вместе с двумя техниками смог подключить аппарат к сети ИИЖ и модернизировать интерфейсы, заменив часть вакуумных ламп на современные чипы. Получился Франкенштейн от нейротехнологий.

— Принцип прост, — объяснял он Артёму и Вере, которые сидели на соседних стульях, наблюдая за возней. — На вас наденут шлемы с датчиками. Они снимут ваши базовые нейронные паттерны, энцефалограмму, всё дела. Потом аппарат создаст резонансное поле, которое «настроит» ваши мозговые волны на одну частоту. На короткое время — мы заложили три минуты максимум — ваши сознания... ну, перетекут друг в друга. Вы увидите воспоминания, может, даже не свои. Главное — не сопротивляться. Чем сильнее сопротивление, тем болезненнее будет обратная связь и выше риск повреждения. Расслабьтесь и... примите.

— Расслабиться в таком аппарате, — пробормотала Вера, разглядывая шлем с торчащими электродами.

— Альтернатива — идти вслепую, — напомнил Артём. Он сам был бледен, но его голос был твёрд. — Мы должны быть одним механизмом. Иначе шансов нет.

Стас, наблюдавший за подготовкой со стороны, хмуро добавил:

— И ещё. Согласно отчёту по проекту «Сиам», после процедуры возможны... побочные эффекты. Кратковременная синестезия — вы можете ощущать звуки как цвета, например. Или эмоциональные эхо — чувства другого могут всплывать в самые неподходящие моменты. Всё должно пройти через несколько часов. Если, конечно, не провалитесь в полный психоз.

— Обнадёживает, — сухо сказала Вера.

— Это не должно вас обнадёживать. Это должно вас предупредить, — парировал Стас. — Если почувствуете, что теряете границы — сожмите в руке триггер. — Он протянул им по маленькому резиновому шарику с кнопкой. — Это разорвёт цепь. Но если разорвать слишком рано, канал не установится. Если слишком поздно — последствия непредсказуемы. Решайте сами, когда дергать за стоп-кран.

Пришло время. Было уже восемь вечера. До нового года — четыре часа. Вокруг царила лихорадочная деятельность: техники завершали настройку каналов связи с площадью, «МЕЧТАтель» гудел, обрабатывая последние симуляции, Стас отдавал распоряжения тихим, хриплым голосом. А в углу отдела, отгороженный ширмами, стоял аппарат синхронизации.

Артём и Вера заняли кресла. Техники закрепили на их головах тяжёлые, холодные шлемы, опутали запястья и грудные клетки датчиками. Провода свисали, словно щупальца.

— Готовы? — спросил Лёша, его рука лежала на большом рычаге на центральном блоке.

Артём кивнул. Вера закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

— Поехали, — сказала она.

Лёша перевёл рычаг.

Сначала было лишь тихое гудение и лёгкое покалывание в висках. Потом мир поплыл. Звуки отдела — голоса, стук клавиатур, гул «МЕЧТАтеля» — отдалились, стали будто подводными. Артём почувствовал лёгкую тошноту, головокружение.

А потом стены рухнули.

Не физические. Стены внутри его черепа. Между «я» и «не я».

Он увидел...

...длинный коридор с зелёными стенами. Пол линолеум, отполированный до блеска тысячами детских ног. Запах каши, хлорки и тоски. Он маленький, ему лет семь, и он стоит у окна, смотрит на серый двор, где другие дети играют в салки. У него внутри — огромная, холодная пустота. Желание, острое как стекло: «Хочу, чтобы за мной пришли. Хотя бы кто-то». Он бросает в колодец на площади (как он там оказался?) свою самую ценную монету — ту, что нашёл в старом диване. Ждёт. Дни, недели, месяцы. Никто не приходит. А потом, в один вечер, когда он уже почти забыл о том желании, в углу его комнаты в детдоме воздух сгущается. Из него, из самой пустоты, выползает что-то тёмное, липкое, бесформенное. Оно не говорит. Оно просто есть. И оно холодное. И оно понимает. Оно — ответ. Извращённый, уродливый, но ответ. И оно говорит голосом его собственных мыслей, самых горьких: «Никто не придёт. Все врут. Мир — дерьмо». И он принимает его. Потому что лучше такой ответ, чем никакого...

Это была Вера. Вернее, её память. Её боль. Рождение Морфия.

Артём закричал. Но не своим голосом. Это был крик изнутри того воспоминания, крик ребёнка, который только что понял, что чудес не бывает. Одновременно он чувствовал и холодную тяжесть Морфия на своей (её?) шее, и горькое, саркастичное шевеление его «мыслей», ставших его (её?) собственным внутренним голосом. Он чувствовал отчаяние, такое густое, что им можно было подавиться. И принятие этого отчаяния как единственной правды.

Потом картина сменилась. Теперь он...

...сидит за кухонным столом в маленькой квартире в «Старом Пригороде». Ему десять. На столе — торт со свечкой. Он один. Мама опять задерживается. Он смотрит на часы. Потом на окно. Потом достаёт из портфеля листок. Он давно его написал. «Хочу, чтобы мама вернулась. Настоящая. Такая, как раньше». Он аккуратно складывает листок в самолётик. Он знает, что Колодец далеко, но он верит, что если самолётик полетит из окна с правильным желанием, оно дойдёт. Он запускает. Самолётик планирует в сумерках, падает на крышу соседнего гаража. Он ждёт. Мама приходит поздно, уставшая, пахнет чужим парфюмом. Она целует его в лоб, говорит «с днём рождения, сынок», и её глаза пусты. Он получает подарок — новый конструктор. А через неделю находит тот самолётик мокрым и порванным в сточной канаве. И принимает решение: если желания не работают, нужны правила. Чёткие, ясные правила, по которым мир становится предсказуемым. Без чудес. Без разочарований. И он начинает их составлять. Список правил для жизни. Пункт первый: не желать невозможного. Пункт второй: всё проверять. Пункт третий: доверять только системе...

Это было его воспоминание. Но он видел его