Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

выдав маме курс антидепрессантов, заказав ароматизатор «Деревенская печь» или переведя Димку в другую школу. Но в них... в них есть та самая «суть», о которой говорит Договор. И они повторяются. Из года в год. Тысячами.

— Это и есть «шёпот», — сказала Любовь Петровна. — Тихое, упрямое, массовое «хочу не для себя». Вернее, для себя, но через других. Через связь. Колодец когда-то, возможно, умел это слышать. Мы разучились.

Артём молча перебирал листы. Его инженерный ум лихорадочно работал, пытаясь превратить эту поэзию в алгоритм.

— Хорошо. Допустим, это сырьё. Источник паттерна. Но как его уловить сейчас? В реальном времени? Архив — это прошлое.

— Через меня, — тихо сказала Вера. Все взгляды устремились на неё. — Вернее, через нас. Морфий — антенна. Он настроен на эмоциональный шум, на фальшь, на боль. Но что, если... перенастроить его? Не на поиск лжи, а на поиск... этой самой тихой правды? Он подключён ко мне. Я — усилитель. Если я смогу... открыться. Не сопротивляться, а пропустить через себя этот шёпот. Услышать его не как журналист, ищущий сенсацию, а как... часть этого города.

Она говорила неуверенно, с трудом подбирая слова, и это было не похоже на привычную, едкую Веру.

— Это очень опасно, — сразу сказал Артём. — Ты говоришь о прямом контакте с нефильтрованным Эфиром. Эмоциональный перегруз, обратная связь... Это может сжечь тебе психику. Или привлечь внимание Левина. Его установка тоже сканирует Эфир.

— Знаю, — кивнула Вера. — Но выбора нет. Мне нужен... якорь. Что-то, что будет держать меня в реальности, пока я буду слушать этот шум. И способ передать услышанное тебе, в понятной для твоего ядра форме.

Тут в разговор впервые за всё утро вмешался Стас Воробьёв, появившийся в дверях с двумя кружками чёрного кофе. Он выглядел ещё более измотанным, чем все остальные.

— Есть процедура, — хрипло сказал он, ставя кружки перед Артёмом и Верой. — Экспериментальная. Разрабатывалась лет двадцать назад для операторов дальнего сканирования Эфира. Называлась «синхронизация сознаний». Принцип — создать временный нейронный мост между двумя операторами, чтобы один стабилизировал другого в зоне высокого психоэнергетического напряжения. Испытали на собаках-псиониках. Результаты... неоднозначные. Собаки потом либо сливались в неразделимый тандем, либо начинали ненавидеть друг друга до конца дней. На людях не испытывали. Слишком рискованно. Этика, все дела.

Артём и Вера переглянулись.

— Что она делает? — спросил Артём.

— Кратковременно стирает границы между вашими ментальными пространствами, — объяснил Стас, присаживаясь на край стола. — Вы увидите обрывки воспоминаний, почувствуете эмоции друг друга как свои. Это болезненно, неприятно и абсолютно интимно. Но если получится, между вами установится канал. Не телепатия, а... глубинное понимание. «Проводник» сможет чувствовать состояние «резонатора» в реальном времени и подстраховывать. А «резонатор» сможет проецировать уловленные паттерны прямо в сознание «проводника», минуя слова. Ты, Каменев, сможешь буквально увидеть данные, которые нужно загрузить.

— А если не получится? — спросила Вера, но в её голосе не было страха. Было любопытство.

— Если не получится, вы оба можете получить когнитивный сбой. Потерять часть памяти. Или приобрести воспоминания друг друга. «Или просто сойти с ума от когнитивного диссонанса», — без обиняков сказал Стас. — Как я сказал, на людях не пробовали. Аппарат пылится в подвале лаборатории пси-исследований. Запрещён к использованию приказом № 447-р от 2003 года.

Артём посмотрел на Веру. Она смотрела на него. Между ними повисла пауза, наполненная гулом компьютеров и далёкими криками техников.

— Сколько времени на подготовку аппарата? — спросил Артём.

— Шесть-семь часов, если найду старые схемы, и Лёша не взорвётся от возмущения, — ответил Стас.

— Делайте, — сказала Вера.

— Делайте, — одновременно сказал Артём.

Стас посмотрел на них, кивнул однократно, без эмоций, и направился к выходу, бросив через плечо: «Лёша, со мной. Галя, принеси из архива всё по проекту «Сиам»».

2.

Пока Лёша с командой разбирался с аппаратурой, Артём погрузился в технические детали. Нужно было не просто принять сигнал от Веры. Нужно было создать для него «контейнер» — структуру данных, которую ядро Колодца не отторгнет как чужеродную. Проблема была в том, что ядро было обучено на миллионах чётких, рациональных запросов. А Вера должна была передать нечто аморфное, эмоциональное, многоголосое.

Артём вызвал к себе Галю из архива.

— Мне нужны все доступные паттерны групповых, неиндивидуализированных желаний, — сказал он. — Не «хочу я», а «хотим мы». Самые древние, какие есть.

Галя, обычно медлительная, на этот раз кивнула и умчалась, понимая срочность. Через полчаса она вернулась с целой стопкой распечаток.

— Вот, Артём Сергеевич. Самый старый — «Хор желаний строителей Мериградской ГЭС, 1957 год». Коллективное пожелание «чтобы плотина выстояла». Реализовано через повышение качества бетона на 0.3 %. Самый массовый — «Желание жителей 4-го микрорайона на запуск автобусного маршрута, 1991 год». Реализовано через... - она пробежала глазами по строке, — «через обнаружение в бюджете неучтённых средств на транспорт».

— А что-то менее... утилитарное? — спросил Артём. — Что-то вроде «хотим счастья»?

Галя печально улыбнулась.

— Такие запросы всегда отклонялись. «Неспецифично, нефальсифицируемо, не подлежит обработке». Но... - она порылась в папке, — есть вот это. «Спонтанный эмоциональный выброс на площади Последнего Звона в день снятия блокады энергоэкрана, 2005 год». Никакого оформленного желания не было. Просто толпа, которая радовалась, что снова включили свет после аварии. Датчики зафиксировали всплеск, но система его проигнорировала. Я сохранила график.

Она протянула листок. На графике была красивая, симметричная кривая, похожая на гору. Пик чистого, ничем не обусловленного коллективного облегчения и радости. Артём посмотрел на эту кривую, и что-то в его инженерной душе дрогнуло. Это был идеальный паттерн. Но как его воспроизвести искусственно? И как превратить в код?

Тем временем Вера и Любовь Петровна ушли в одну из тихих комнат отдыха, превращённую в импровизированную медитативную. Задача Веры была ещё абстрактнее: научиться не просто слушать Морфия, а стать для него фильтром и усилием воли направлять его чувствительность.

— Он привык к негативу, — говорила Вера, сидя на дерматиновом диване. Морфий лежал у неё на коленях, похожий на тёмную, ленивую кошку. — Как заставить его искать что-то хорошее? Он считает, что всё хорошее — это обман.

— Возможно, дело не в «хорошем», а в «настоящем», — сказала Любовь Петровна, устраиваясь рядом. — Он ищет фальшь. А эти тихие желания... они не фальшивые. Они, возможно, самые настоящие из всех. Попробуйте дать ему установку искать не «ложь», а «искренность». Даже если это искренность страха или боли. Но такую, в которой нет расчета.

— Как дать установку бессознательному сгустку? — усмехнулась Вера.

— А вы с ним разговариваете? — спросила Любовь Петровна.

— Он говорит сам. Обычно гадости.

— А вы ему отвечаете? Не как хозяин фамильяру, а как... как часть его?