Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

аналоговая телепередача. Фонари по периметру площади растеклись в светящиеся, пульсирующие пятна, от которых тянулись длинные, дрожащие блики по снегу. Очертания людей стали размываться, края пальто, шапок, лиц начинали «смазываться», как на давно экспонированной фотографии.

Тени под ногами зашевелились, стали гуще, начали отрываться от своих хозяев, образуя чёрные лужицы, которые медленно ползли в разные стороны.

И посреди этого всеобщего дрожания, этого сдвига фазы реальности, начали появляться… вещи. Формы. Сущности.

Они материализовывались не из ничего, а как будто вытекали из самих людей, из их карманов, из-за их спин, из этих самых оторвавшихся теней. Они были искажёнными, гипертрофированными, карикатурными воплощениями сиюминутных, поверхностных, а чаще — самых тёмных и потаённых мыслей и желаний, которые теперь, под действием сырого Эфира, вырывались наружу и обретали плоть. Уродливую, но плоть.

Прямо перед Артёмом, в десяти шагах, мужчина в дорогой каракулевой шапке и длинном кожаном пальто только что злобно думал о своём бизнес-конкуренте, который сорвал ему сделку.

Из его собственной, оторвавшейся тени выползло нечто. Оно было похоже на тень же, но сгущённую, плотную, с вытянутыми, неестественно длинными руками, заканчивающимися не кистями, а подобием огромных клешней или капканов. Эта теневая сущность беззвучно метнулась к нему и обвилась вокруг его шеи.

Мужчина вскрикнул, схватился за горло, его лицо налилось кровью, глаза вылезли из орбит. Он начал задыхаться, падая на колени, хотя физически на его шее ничего видимого не было — только странная, тёмная дымка. Это было удушье от материализованной ненависти.

Чуть дальше молодая девушка в блестящем платье, только что с завистью смотревшая на подругу и думавшая: «Вот бы и у меня такое было», вдруг взвизгнула.

Её собственное платье начало меняться. Ткань, ярко-синий атлас, стала бесконечно удлиняться, плодиться, выстреливая новыми складками, рюшами, бантами. Она не рвалась — она росла, наматываясь на девушку, как кокон шелкопряда.

Через секунду её было почти не видно под горой переливающейся материи, которая продолжала нарастать, становясь всё тяжелее, придавливая её к земле. Девушка билась в тисках собственной зависти, превращённой в удушающую роскошь.

У ребёнка лет пяти, которого отец держал на плечах, и который всего минуту назад радостно кричал: «Хочу все игрушки!», начало твориться нечто невообразимое.

Из-под гигантской ёлки, из теней между ларьками, из-под снега поползли игрушки. Но не настоящие. Искажённые, кошмарные пародии. Куклы с вытянутыми, как у голодных духов, лицами и слишком длинными руками, которые волоклись по снегу. Машинки с зубастыми решётками радиаторов и горящими красными фарами-глазами. Плюшевые мишки, чья плюшевость обернулась клочьями грязной шерсти, из-под которой торчали острые, проволочные каркасы.

Они двигались не как игрушки, а как насекомые, рывками, с неприятным шелестом и скрежетом. И все они ползли к ребёнку. Мальчик замер, его лицо исказилось ужасом, а потом он закричал — пронзительно, до хрипоты.

Его желание обладать всем обернулось кошмаром, где всем хотят обладать им.

Над всей площадью, из смеси запахов — жареных каштанов, глинтвейна, пота, духов и страха — начал конденсироваться гигантский, полупрозрачный образ. Он был похож на золотую монету, символ самого примитивного «хочу». Но монета была кривой, шершавой, будто отлитой плохим литейщиком в подпольной мастерской.

С её поверхности капала липкая, чёрная, как нефть, смола, которая, падая в снег, не застывала, а растекалась, испуская тяжёлый, сладковато-гнилостный запах чистой, неразбавленной жадности. Этот запах вызывал тошноту и головокружение.

Но это было только начало. Кошмар не ограничивался площадью. Артём, его сознание всё ещё частично связанное с ядром через дымящийся «Осколок», видел вспышки тревог по всему городу.

В спальных районах, где люди смотрели телевизор, из экранов начинали вылезать фигуры ведущих, но с раздутыми, гротескными ртами, вещающими о страхах зрителей. В больницах инструменты в руках у врачей начинали шевелиться, как живые, отражая скрытое отчаяние пациентов. В домах стариков из стен проступали тени давно умерших родственников, но не для утешения, а для упрёка.

Сырой Эфир, как ядовитый туман, проникал всюду, находя малейшую трещину в психике и вытягивая наружу самое тёмное, самое постыдное, самое неоформленное.

Это была не магия исполнения желаний. Это была магия уродства, магия буквального, гипертрофированного воплощения.

Кирилл, поняв, что не может навязать городу одно большое, прекрасное «хочу», решил дать волю миллионам маленьких, больных, уродливых «хочу». Пусть они сами себя сьедят. Пусть реальность погрузится в кошмар спонтанных, неконтролируемых материализаций.

Паника, на этот раз настоящая, животная, слепая, охватила площадь мгновенно. Пропало ошеломлённое спокойствие, испарилась тихая радость. Их сменил primal fear — древний, доисторический ужас перед непознаваемым и враждебным.

Люди метались, уже не видя друг друга, давя, сбивая с ног, пытаясь стряхнуть с себя кошмарные проявления своих же мыслей, которые цеплялись, как пиявки, душили, как удавы.

Воздух наполнился не криками, а одним сплошным, многоголосым рёвом ужаса, в котором тонули отдельные плачи, мольбы, проклятия.

И над всем этим адским симфоническим оркестром, с балкона ратуши, как дирижёр, наблюдал Кирилл Левин. Он не улыбался. Его лицо было серьёзно, сосредоточено. Он проводил решающий эксперимент. И ждал результата.

Артёма отбросило первой, плотной волной пси-искажения прямо к стволу липы. Удар пришёлся по ребрам, воздух вырвался из лёгких со свистом. Боль в груди от «Осколка» стала белой, ослепляющей. Казалось, раскалённая спица проходила насквозь, от ключицы до позвоночника.

Он видел сквозь пелену слёз от боли, как Вера, побледневшая как снег вокруг, судорожно, с безумной силой сжимает в кулаке жетон. Её костяшки побелели даже сквозь кожаную перчатку.

Морфий на её шее взъерошился, его медно-тёплое свечение померкло, сменившись тревожным, ядовито-фиолетовым пульсирующим светом, как у гниющего фосфора. Он жалобно запищал, звуком, похожим на скрип ножа по стеклу.

Вера не обращала на это внимания. Она смотрела на этот бушующий хаос, на искажающиеся лица, на ползущие тени, и её глаза — всегда такие зелёные, острые, насмешливые — теперь были полны не страха, а острого, почти физического страдания. Как будто каждый уродливый акт материализации, каждый крик отчаяния резал её по живому, оставляя не кровоточащие, но не менее реальные раны.

— Вера! — крикнул он, пытаясь перекричать нарастающий гул. Его голос был хриплым, потерянным.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Он пополз к ней по снегу, который под его руками ощущался уже не холодным и хрустящим, а тёплым, липким, как желе.

— Канал! Ты должна слушать! Не отдельные желания, не этот крик! Общий фон! Ищи то, что осталось под всем этим! Ты слышала его! Оно ещё там!

— Я… не могу… — её губы, синие от холода и напряжения, едва шевельнулись. Голос был слабым, прерывистым. — Это больно, Артём. Это как… слушать,