Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2 - Арина Цимеринг

Да, у Йена и вправду было очень много золота.

Что произошло бы, если бы Самайн не смог свести его с ума? Если бы Йен вытащил статую, забрал ее и уехал в город, прямо с сосудом внутри? Туда, где Самайн не успел пропитать всю землю, не успел с ней срастись, – ушли бы у него тысячелетия, чтобы сделать это снова?

Или Йен все равно залил бы своего ребенка в это золото?

Они так и оставили Эмер посреди комнаты – молчаливого наблюдателя за тем, как двое американцев перерывают секреты ее отца, спрятанные в темноте подвала. Если статуя не была сосудом, значит, Йен вынул содержимое. И где оно теперь?

Честное слово, Кэлу надоели эти кошки-мышки.

– Интересно. Получается, он думал, что сможет создать сосуд для бога из своей дочери. Иллюстрирует, как дефицит оккультных знаний приводит к трагическим последствиям…

Голос у Купера был отстраненно-профессиональным: судьба девочки его не трогала. Не то чтобы она сильно заботила и Кэла – девчушка померла сто лет назад, тут они были бессильны, – но в Купере чувствовалась отстраненность другого толка. Выученная, такая, в которую оборачиваешь себя настолько плотно, чтобы срослась с кожей. Кэлу она была знакома: ведь у Джеммы точно такая же.

«Мы похожи», – так она говорила. Тогда это казалось ему вздором воспаленного сознания. Но, может, зря.

Кэл осмотрел стеллажи вдоль стен. Тут и там лежали какие-то формы: будто для отливки, только изуродованные временем, покрытые плесенью и слежавшейся сажей. Некоторые явно самодельные – деревянные ящички, в которых когда-то была глина, теперь рассохшиеся и покрытые трещинами. Поверх одной из них виднелся отпечаток: контур ладони, неровный, будто тот, кто его оставил, торопился. Рядом валялись инструменты – длинные щипцы, тяжелый молот с расколотой рукояткой, половина тигля.

Ничего, что могло бы походить на сосуд. Но куда-то ты ведь его дел, Йен? Давай, парень. Подскажи. Где вместилище твоего бога?

– Махелона.

Кэл обернулся на голос из другого угла подвала. Спина Купера перекрывала то, на что он смотрел, и Кэлу пришлось подойти. Это оказался свободный угол стены.

– Кладка отличается, – сказал Купер, указывая на кирпичи. – И замазки тут между ними нет.

На первый взгляд – стена как стена. Та же старая кладка, выложенная кирпичом, потемневшим от времени и копоти, с забитыми пылью швами и рыхлой известью. В узком луче фонаря она ничем не выделялась на фоне других стен подвала: серо-коричневый кирпич, кое-где осыпавшийся, кое-где поблескивавший следами соли. Нужно было обладать натренированным взглядом и внимательностью, чтобы заметить, что с этим куском стены что-то не так, – и Кэл каждый раз отказывал в этом Куперу. Видимо, не стоило.

Фонарь выцепил в левом верхнем углу темную борозду: крошечный зазор, в который, кажется, можно было просунуть ноготь. Как будто один из кирпичей сидел чуть-чуть глубже остальных. Кэл выбрал именно это место: всадил острие прута и со всей силы надавил своим весом. Те поддались, проваливаясь вовнутрь: стена оказалась полой.

– Начинаю понимать, – сказал Кэл, продолжая толкать кирпичи, – зачем Норман все время ходит с кочергой.

Купер, видимо, посчитал ниже своего достоинства что-то отвечать. Только когда Кэл пробил все незакрепленные кирпичи и ногой расчистил то, что свалилось вниз, он пробормотал:

– Ну и куда он идет?

У Кэла возникло чувство нехорошего дежавю, которое, вероятно, стоило испытать еще в тот момент, когда он выламывал кирпичи.

Перед ними открылся уходящий вниз темнеющий проход.

* * *

Джемма медленно и с трудом выныривала – из-под глубинного слоя времени, из туманной толщи. Собственное сознание вползало в нее, тяжело двигаясь в белой многотонной завесе. Она не сразу поняла, что видит: слишком много тумана, слишком размытые линии. Но она чувствовала… движение. Сначала где-то вдалеке, почти на границе восприятия, затем – ближе. Кто-то ходил. Кто-то разговаривал. Кто-то точно был рядом.

И этот кто-то – это был Он.

– Кэл…

Изо рта не вырвалось ни звука.

Но это правда, правда происходило. Кэл стоял рядом – посреди размытой реальности, тонущей в серых клубах, Джемма узнала его с ужасной ясностью. Она не сразу осознала, как внезапно грудное пространство заполнилось чувствами, которых еще мгновение назад она не могла испытывать.

Кэл присел на корточки прямо над ней и что-то говорил, обернувшись через плечо. Это был его голос – громкий, уверенный, и даже если она не могла разобрать слов, то узнала бы его где угодно. Джемма подалась к нему: тело едва слушалось, но она смогла протянуть руку.

– Кэл. Кэл…

Его взгляд прошел сквозь нее.

Он поднялся на ноги, а затем сделал шаг, спускаясь к ней. Вот он: совсем рядом. Она потянулась сильнее, почти коснулась его локтя – и пальцы… пальцы прошли сквозь него. Рука бессильно рухнула обратно, но удара Джемма не почувствовала. А затем Кэл ушел, и туман сомкнулся за его спиной.

Ее руки медленно вжались в пол в поисках опоры, чувствуя, что у камня под ней не было никакой текстуры. Медленно, с глухим скребущим звуком локтей Джемма поползла – куда-то наверх, словно находилась в нише, – и каждый дюйм приходилось выцарапывать ногтями. Мелкие камни рассыпались в стороны, когда она вытаскивала себя, попадали под руки, но почему-то не впивались. Джемма с трудом чувствовала собственное тело – оно было легким и невесомым, но не слушалось и не знало, как двигаться.

Зыбкие, бесплотные мысли не хотели складываться в слова, не хотели разворачиваться в предложения. Просто крутились, поднимаясь и опадая внутри, сливаясь с той туманной глухотой, что теперь заполняла ее изнутри. Странное ощущение: Джемма знала, что дышит, и в то же время уже давным-давно не дышала. Она почти не ощущала своего сердцебиения – только издалека, словно сердце билось, но в какой-то другой плоскости, вне ее тела.

Когда она вытащила себя из ниши, Кэл уже исчез. Джемма попробовала позвать его – тщетно. Вокруг лишь едва волновалось туманное море – и больше никого тут не было.

Что было дальше, Джемма не помнила. В момент прояснения оказалось, что она уже сидит, упираясь ладонями в каменный пол, и не двигается. От усилий не горели руки, не участилось дыхание, но она все равно зажмурила глаза, а когда открыла их, то поняла, что плачет. Откуда это взялось? Она не хотела плакать. Она больше ничего не хотела – все желания остались там, над поверхностью черноты; умерли вместе с Винсентом. Она больше не могла ничего хотеть, не могла бояться или страдать – а значит, плакать тоже не могла.

Но все равно плакала.

А затем