КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН - Карл-Иоганн Вальгрен

Он открыл дверцу и в то же мгновение услышал странный звук, что-то похожее на стон, и тут же понял, что это был стон боли, изданный им самим. Нервы реагируют с различной скоростью, успел он подумать, потому что услышал этот стон боли ещё до того, как эту боль почувствовал. Она мгновенно распространилась от носа на скулы, её пульсирующие импульсы, как электрические щупальца, остановились на долю секунды на шее и медленно затихли между лопатками. Даже звук удара, когда кулак Хамрелля с зажатым в нём забытым мобильником Иоакима встретил его прямо в лицо, немного задержался, появившись одновременно с лёгким хрустом — не сломана ли скуловая кость? И в последнюю очередь взорвалось что-то в затылке — эта красная вспышка стала последним, что он успел заметить, потому что отключился.

Когда он очнулся, сортиров на горизонте уже не было. Хамрелль протягивал ему носовой платок.

— За что?

— Радуйся, что жив остался!

— Ты что, чокнулся?

— Выбирай слова, подонок. И утрись, а то запачкаешь машину.

Иоаким ощутил лакричный вкус крови во рту. Он вытер лицо, насколько сумел, свернул платок в комок и прижал к носу.

— И знаешь, что хуже всего? — с неожиданно театральной высокопарностью воскликнул Хамрелль. — Как ты мог подливать масло в огонь моих низких подозрений? Ты пытался настроить меня против собственного сына! А это был ты! Всё время это был ты!

Карстен покрутил мобильником перед его несчастным носом, и Иоаким не мог не признать, что текст на дисплее носит изрядно компрометирующий его отношения с Линой характер. «Что скажешь насчёт минетика?..»

— Мне очень жаль, Карстен, но…

— Заткнись! Ни слова больше, иначе я и в самом деле выброшу твой труп на лесосеке.

В зеркало Иоаким увидел расплывшуюся в радостной улыбке физиономию Фиделя.

— Que fuerte! — воскликнул Фидель и восхищённо подул на сложенные щепоткой пальцы. — De puta madre, es соmо Hollywood aqui![158]

За всё время знакомства с Фиделем Иоаким никогда не слышал, чтобы тот произносил такую длинную фразу. Он сказал её немного в нос, почти фальцетом, и, что самое странное, Иоаким понял каждое слово.

— Сделаем так, — сказал Карстен тоном, против которого не хотелось протестовать. — Всё забудем. Сделаем вид, что ничего не было. И никаких соплей, никаких объяснений. И ни слова моему сыну! И вот ещё что — никаких контактов с Линой, пока не вернёмся. А тогда, Кунцельманн, мы пойдём на семейную терапию. Втроём!

* * *

Отец у нас всё же общий, хоть мы и такие разные, думал Иоаким, стоя рядом с сестрой в галерее на Васагатан. Последний раз они виделись на похоронах, после этого успели пронестись целые эпохи времён и событий. Интересно, когда теперь они увидятся в следующий раз.

— А что с твоим глазом? — спросила Жанетт. — Тебе надо к врачу.

— Небольшое путевое приключение. С носом хуже. Кажется, он сломан. И говоря честно, я это заслужил…

На стене в канцелярии галереи висело зеркало двадцатых годов — Иоаким помнил его по квартире на Чёпмансгатан. Человек, глянувший на него из зеркала, выглядел как гладиатор после боя. Левый глаз лилово-коричневым колоритом напоминал картину Бацци, которую Жанетт только что выложила на стол. Но, главное, нос — мало того что он нестерпимо болел, он ещё и показывал немного налево, как Иоаким только сейчас заметил.

— Драка в машине с новообретённым приятелем? Впрочем, меня это удивляет куда меньше, чем твоя внезапная искренность.

Она приоткрыла штору — в зале галереи на козетке сидели «Хамрелль и Сын». Они ждали, как два школьника, нервничающих перед экзаменом. На стенах было пусто — мёртвый сезон между двумя выставками.

— Что ты хочешь делать с Бацци? — спросил Иоаким. — Я неисправимый грешник. Не мне решать.

— Живопись просто фантастическая… Самое странное — я не помню, чтобы он мне её показывал.

— Может быть, боялся, что ты что-то заподозришь?

— С чего бы? Я же скушала всё остальное! Он мне много чего показывал… у меня даже тени сомнения не возникало… Если бы он повесил на стенку в Фалькенберге Караваджо или Веласкеса, я бы, может, и задумалась. Но он всё время держался в границах правдоподобия. Мне кажется, было два Виктора… Как же это можно — полжизни посвятить обману собственных детей?!

Она внимательно разглядывала полотно. Иоакиму показалось, что она надеется услышать голос Виктора, какое-то цветовое эхо…

— А ты видишь, что одна из фигур — автопортрет отца?

Он заметил это давно: молодой Виктор Кунцельманн в одеяниях итальянского ренессанса. Даже руки были отцовские — он ловил брошенное ему яблоко.

— Он оттолкнулся от картины «Святой Себастьян» или как там она называется… Я слушала лекцию о Вазари в университете… Портрет святого… Кажется, его использовали для крестного хода.

— Остаётся вопрос: «А кто же второй?»

— Этого мы никогда не узнаем…

Жанетт глубоко и печально, с перерывом, вздохнула:

— Знаешь, он мне снится почти каждую ночь. Странно, всегда в одном и том же возрасте. Я только на днях сообразила — я вижу его таким, каким он мне казался, когда мне было пять или шесть… удивительно, правда?

Йокке Кунцельманну с его эмоциональной тупостью Виктор не снился никогда. Этот тип с кастрированной совестью. Кунцельманн-младший, вообще не ощущал потери отца, хотя должен бы. Такой уже он есть… безнадёжный случай, что-то с ним не так, надо бы поставить диагноз и лечить его, этого Йокке, но, похоже, жизни не хватит… что же я за человек такой? Ему захотелось уткнуться в колени Жанетт и заплакать, но он сдержался и распаковал последнего Кройера:

— А с этим что делать?

Если бы не подпись художника, не название его почерком на обороте («Итальянские крестьяне в Сора де Кампанья», 1880), если бы не подделанный провинанс (последняя продажа: Дженни Адлер, Копенгаген, в 1901 году продала картину лондонской галерее «Крафорд и Сын»)… если бы не некоторые изыскания, проведённые Иоакимом в художественном отделе Государственной библиотеки — если бы не всё это, он ни за что бы не подумал, что это Кройер. Но сейчас он знал, что этот Кройер вполне мог быть подлинным.

— Это из его итальянских поездок, — сказал Жанетт. — Ничего общего со скагенской игрой света… Задумано, как ранний Кройер.

— Виктор содрал мотив с наброска из дневника Кройера, — сказал Иоаким. — Я немножко поиграл в детектива. Есть другая работа из той же поездки, итальянские шляпных дел мастера или что-то в этом роде, он тоже сначала сделал эскиз, а потом уже написал маслом. На той же странице в дневнике и крестьяне… Кройер никогда к этому наброску не возвращался, селяне так и остались в карандаше. За него постарался Виктор. А колористическое решение позаимствовано у шляпников.

— Он прекрасно знал, что это он никогда не продаст. Слишком подозрительно. Так что отец, похоже, написал эту штуку просто для собственного удовольствия.

— А мог бы и найтись какой-нибудь частный коллекционер… из доверчивых.

Иоаким посмотрел в щёлку — Хамрелль задремал на диванчике для посетителей, Фидель тоже клевал носом.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— Семборн, к примеру…

— Я притворюсь, что этого не слышала… Есть такие вещи, о которых лучше не знать. Речь же идёт о папином старом адвокате, что бы там про него ни говорили…

Она подошла к письменному столу, где стояли реликвии их детства. Виктор сразу узнал красивый, в стиле югенд, письменный прибор Виктора. И фотография в рамке — он сам и Жанетт, ещё совсем маленькие, в начальной школе.

— Оставим его в покое… Могу я взять это полотно?

— Делай что хочешь. Только меня не вмешивай.

Его сестра — поистине великодушный человек, подумал Иоаким. Накануне они провели военный совет. Она, не повышая голоса, высказала всё, что думает о позорной деятельности Иоакима, — спокойно и аргументированно. Потом, в присутствии Иоакима и Эрланда, позвонила в полицию и сделала заявление — её шантажируют какие-то типы, которые неизвестно почему вообразили, что купили украденные из её галереи картины. При этом она не сказала ни слова, что в деле замешан Иоаким. Хамрелль, которого тоже допустили к переговорам, заверил её, что никакие неприятности с законом им не грозят.

— Эмир и Марио не из тех, кто побегут в полицию заявлять, что мы с Йокке продали им подделки. Они будут молчать как рыбы.

Будем надеяться, что он прав, подумал Иоаким. Будем надеяться. Сестру мы выгородили и теперь остались один на один с мстительными братьями. В последней эсэмэске на мобильнике Хамрелля кузены Маркович обещали кастрировать их обоих, утопить в Меларен или просто-напросто пристрелить где-нибудь в лесу.

— Что вы будете делать дальше? — спросила Жанетт.

— Точно не знаю. Я в компании путешественников… Мой голос — лишь один из трёх. О Стокгольме, во всяком случае, речи и быть не может, пока мы не решим наши маленькие проблемы.