Слишком много блондинок - Арина Игоревна Холина

— Вера, — представилась я, соображая, прилично ли будет вскрикнуть: «Ах! я забыла выключить утюг» — и убежать.

— Что встали на пороге, раздевайтесь, — суетилась Людмила.

Она уже посрывала бигуди, расчесалась и пригласила нас выпить чаю. Мы прошли в гостиную и сели за овальный стол, покрытый белой скатертью. Чтобы мы не загадили скатерть, она постелила на нее клеенку, а поверх клеенки положила пластиковые коврики для тарелок. Только мы принялись за крепкий, ароматный чай с шоколадным тортом, Людмила, изобразив на лице страдание, обратилась к Паше:

— Сынок, ты как, еще не бросил…

Паша мрачно глянул на маму и, с тяжелым вздохом, спросил:

— Ты о музыке?

Людмила кивнула так, словно само слово «музыка» доставляло ей непосильные мучения. Паша отвернулся. Мне, конечно, хотелось узнать, почему мама так плохо относится к его работе, но я решила не усугублять, тем более Паша пнул меня ногой.

— А вы чем занимаетесь? — теперь ее неудовольствие грозило мне.

— Я работала ведущей в ток-шоу «Женская линия».

— Ах, — расцвела мама. — Точно-точно, а я-то думаю, что мне ваше лицо знакомо! — выразив удовлетворение, мама перешла в атаку. — А сколько же вы получаете?

Паша застонал, а я, заискивающе улыбаясь, ответила:

— Теперь нисколько, я с сегодняшнего дня не работаю. Уволилась.

— Как? — возопила мама.

— Ну так. — Я сделала лицо кирпичом. — Как люди увольняются? Подают заявление… и все такое.

— Но почему? — не унималась она.

— Надоело. — Я пожала плечами.

Лицо у мамаши вытянулось.

— И чем же вы теперь занимаетесь? — от ее слов просто веяло холодом, как от сугроба.

— Пишу сценарии, — озвучила я собственную мечту.

До этого мгновения я даже от самой себя скрывала, что больше всего на свете желаю работать дома, вставать в двенадцать, сидеть в махровом полосатом халате… Вообще-то халата такого у меня нет, но я в каком-то фильме про писателя видела, что герой сидел у печатной машинки именно в таком халате, и выглядело все это ужасно литературно… Отправлять работу по Интернету и получать за это кучу денег, приглашения на всякие приемы в мэрии — и не ходить на них, но получать!.. ездить летом на дачу к Михалковым-Кончаловским…

— Но ведь это не дает прочной уверенности в завтрашнем дне. — Людмила уже смотрела на меня сверху вниз.

— Ну, я не знаю, как вам, а мне вполне хватает тридцати тысяч долларов за сценарий, чтобы чувствовать себя защищенной, — парировала я.

Я была уверена, что она не знает, сколько денег получают за сценарий, потому что и сама не знала. Ляпнула наобум, чтобы ее удивить. Паша при этом снова пнул меня ногой и одобрительно подмигнул.

— И сколько времени вы пишете этот сценарий? — Мамочка усиленно делала вид, что гонорары творческих работников помнит, как таблицу умножения.

— Ну, — скривилась я. — Быстро — месяц, лениво — два…

Дурацкий разговор тянулся еще минут десять, после чего мы, дождавшись, когда Людмила выйдет в туалет, бросились в коридор, оделись и, только мама вернулась, по-быстрому простились, забрав большую спортивную сумку.

— Ты счастлива? — ухмыльнулся Паша.

— У-уу, — присвистнула я. — Вполне. Теперь я понимаю, отчего у тебя такой неуравновешенный характер.

— У меня неуравновешенный характер? — вскинулся Паша.

Он швырнул сумку на ступени, схватил мою руку, вывернул за спину, вцепился в волосы и сделал вид, что бьет меня об стену.

— А-аа! — смеялась я. — Пусти!

— Погоди, я тебя щас еще и насиловать буду. — Он распахнул на мне дубленку, рывком расстегнул молнию на моих джинсах, но тут на верхнем этаже показалась его мама, и мы бросились вниз, на ходу крича, чтоб она не волновалась и шла домой.

— Вот ты представь, — Паша боролся с промерзшей машиной. — Я когда приехал из Питера должен был подождать, пока жилец не выедет. Я квартиру сдавал. Сдуру подался к маме. Первый день она изображала, что соскучилась, но это ей быстро надоело, и она отобрала у меня ключ. Она, видите ли, боится, что я его потеряю. То есть я либо должен был сидеть весь день в квартире, либо уходить вместе с ней в восемь утра. Я тут же съехал, но оставил вещи, а сегодня она позвонила и сказала, что начинает ремонт. Ты там заметила признаки ремонта?

— А-а, — промямлила я. — Может, она хотела помириться?

— Ну как же! Если бы не ты, меня бы ждал скандал. Папа в командировке, вот она и бесится — ругаться не с кем.

— А у нее тут все в порядке? — Я постучала указательным пальцем по виску.

— Не уверен, — ухмыльнулся он.

— Кем она работает?

— Библиотекарем в школе. — Он включил радио. — Кстати, ты скоро будешь знаменитостью нашего квартала. Мама всем соседкам обязательно расскажет, какая у его сына ужасная девушка и что бог ей, маме, послал такое наказание: нести этот крест — мужа и сына.

— Значит, если что, то мне не грозит толкаться со свекровью на одной кухне и жаловаться тебе на то, что твоя мама не дает мне жить?

— Если ты только сама этого не захочешь. — Паша, к счастью, не обратил внимания на то, что я уже считаю его маму свекровью. — И без моего участия. Можешь сколько угодно приезжать к ней в гости и толкаться на кухне, я же принимать в этом участие отказываюсь.

Мы подъехали к Сокольникам.

— Может, заедем в парк, погуляем? — предложила я. — А то я себе всю задницу отсидела и вообще дышу одним никотином.

— Хорошо, — поддержал он, — сейчас развернемся…

Мы два раза пробежались вокруг фонтана и поняли, что больше гулять не хотим — холодно.

— Да-да-вай чаю, что ли, выпьем. — Паша натянул шапку на уши.

— А-а-ага, — задергалась я, и мы припустили к длинной палатке с югославской кухней.

При виде жирного супа и сочных люля-кебабов я чуть в обморок не свалилась — хотелось все, включая салаты, какую-то мазь под названием «сырная» и горячие лепешки. Набрав еды, мы сели за деревянный стол, я хлопнула рюмку водки, а Паша выпил теплого безалкогольного пива.

— Мне вообще кажется, — болтала я, обжигаясь супом, — что родственники — величайшая несправедливость. Они вспоминают о кровных узах, лишь когда можно что-нибудь урвать, и тут уж давят на моральный долг и прочие условные понятия. Когда умерла моя бабушка, у меня образовалось такое количество родни, что я просто удивилась. Приехала даже какая-то бабища из-под Рязани, оказавшаяся двоюродной сестрой первого мужа моей бабушки, представляешь? Якобы бабушка всегда к ней хорошо относилась и обещала, лет сорок назад, упомянуть в последнем волеизъявлении.

— А ты что? — Паша резал пластмассовым ножом кебаб, из которого стекала струйка жира.

— Выгнала ее, разумеется.