Слишком много блондинок - Арина Игоревна Холина

же было — мы друг другу не симпатичны. Странные существа — люди. Сегодня — такие, завтра — сякие… не разберешься.

— Ну их всех! — воскликнула я и выдернула телефонный шнур из аппарата.

Глава 44

Наверно, это и есть счастье…

Валяться на диване, начинать новый детектив, едва закончив предыдущий, есть одну за другой «гордон блю» с мексиканским салатом и время от времени отвлекаться на сериалы о бандитах и ментах.

И меня не волнует, как я выгляжу. Я даже не умывалась, только зубы почистила, чтобы избавиться от налета — за ночь зубы стали шершавыми, как замша… не переодевалась — на мне до сих пор клетчатая пижама, длинный — чуть не до колен, свитер, спортивные носки, а под пижамой — майка. В квартире прохладно — наружный градусник показывает пятнадцать мороза, но я включила обогреватель, пристроила его напротив дивана, принесла из кухни чайник и встаю, только если очень надо в туалет. Под головой у меня мягкая подушка, в ногах — плед, белый в черно-красно-зеленую клетку. Ему лет сто, но он самый мягкий и теплый плед на свете — я его у мамы отобрала, в счет наследства.

К десяти вечера я прочитала три детектива, слопала шесть «гордон блю», банку салата, пакет сушек, несколько раз полюбовалась в окно заснеженным двором — на машинах стояли сугробы — и порадовалась тому, что не надо никуда выходить.

Дверной звонок засвиристел.

— О-оо! — взвыла я и решила не открывать.

Но звонок орал и орал, пока я в сердцах не шлепнула об пол коробку конфет, не отбросила в сторону книжку и не понеслась к входной двери.

— Кто? — крикнула я.

— Паша, — ответили за дверью.

Разумеется, я тут же открыла.

Паша кутался в красный пуховик, голубую шапочку и такой же шарф.

За те четырнадцать секунд, что я смотрела на него, тяжело дыша и чуть не плача, в мыслях пронеслась целая жизнь. «Как мне себя вести? Что сказать? Быть приветливой, но отчужденной? Быть грубой, но страстной? Сказать, что ошиблись квартирой? Броситься в ноги?..»

Но все произошло само собой: мы просто оба сделали шаг вперед и прижались друг к друг.

Обнявшись, простояли, наверное, день… Все было ясно без слов. Когда мы наконец отлепились, я будто во сне провела Пашу в гостиную, усадила на диван, налила горячий чай, а он вынул из сумки текилу, авокадо, запеченное с рыбой и сыром, банку икры и белую булку. Мы ужасно весело напились, говорили о чем-то, никак не связанном с нами, с нашими чувствами, с переживаниями.

— Я же теперь безработная, — жаловалась я. — Буду сидеть на твоей шее…

— Вера, — утешал меня Паша. — Ты зря так переживаешь. Ты вот боишься, что оставила хорошее место, но хорошо оно для тех, кого устраивает такая работа. А раз тебя не устраивает, значит, для тебя она плохая, и ты обязательно найдешь то, что будет радовать тебя всю жизнь.

— Это ты к тому, — выпытывала я, — что я слишком часто повторяю, что я безработная?

— Что ты! — отмахивается он. — Ты ведь целых десять минут об этом не говорила. Давай-ка усугубим… — Он взялся за текилу.

Когда мы окончательно ухандохались, я предложила посмотреть фильм «Образцовый самец», ха-ха, телек-то у меня в спальне. Но самое странное, я вспомнила о фильме не для того, чтобы заманить его в кровать, а лишь потому, что мне действительно хотелось его посмотреть. Фильм.

Но мы его так и не посмотрели.

Пару минут мы лежали, касаясь друг друга только плечами… Я ничего не ждала, мне и так было чудесно от того, что Паша наконец-то рядом, — это было самодостаточное ощущение… Но вдруг… не мы, а наши тела, развернулись и потянулись друг к другу.

Мне казалось, что чувства разрывают меня, хотелось одновременно рыдать, заниматься любовью, кусать ему губы, кричать: «Теперь-то ты понимаешь, как я люблю тебя!», визжать, стонать… Такое количество чувств в одном человеке просто не помещается, и — я первый раз это поняла! — секс — единственный способ хоть как-то выплеснуть их, потому как ни слов, ни жестов… ничего не хватает, чтобы рассказать обо всем.

От первого же поцелуя, когда наши губы только коснулись, меня повело. Я поняла, что либо теряю сознание, либо давно его потеряла, вместе со стыдом и совестью, с честью и достоинством. Его губы были мокрые, но не так, как я не люблю. Они были влажные и горячие, и еще удивительно гладкие, нежные, и они так уверенно и жестко хватали мои, что казалось — это наш первый и последний поцелуй, такой, в котором нужно выразить все, все наши переживания. Не отрываясь от моих губ, он прижал меня к себе — его ладони были такие горячие! — и я почувствовала — он уже просто каменный, сейчас, наверное, лопнет от возбуждения, но мне, как ни странно, было на это плевать, потому что все было так важно в целом, что детали не имели значения.

Вдруг мы оба резко вскочили и стали сдирать с себя одежду — как попало выкарабкивались из носков, трусов, свитеров. Я сдернула покрывало вместе со всем, что на нем было, и мы нырнули под одеяло. Мы снова прижались друг к другу, и мне хотелось его раздавить, вжаться настолько, чтобы все в нас стало одним, чтобы слилось, чтобы ничто не было порознь. Мне хотелось вдыхать его запах — чистой, нежной, теплой молочной кожи, которая не пахла никакими духами, а только им — чем-то ужасно детским и трогательным.

Я ощущала все его прикосновения — каждое в отдельности. Я могла бы описать невероятную разницу между поцелуем в плечо или в ключицу, я могла бы защитить докторскую по удивительному различию между прижиманием к нему левой грудью или правой!

Перед глазами темнело и даже заболела голова, настолько все это было сильным, а Паша тем временем положил мою ногу себе на бок, подтянул меня вверх… И когда он оказался во мне, было ощущение, что мы в центре атомного взрыва. Если я когда-то считала, что в постели я немного деревянная, то это, видимо, потому, что у меня ни разу не было любимого мужчины. Со мной происходило невообразимое — тело жило отдельной жизнью. Оно двигалось, отвечало, извивалось, дрожало, а в голове лишь пару раз мелькнуло: «Что это?»

Потом показалось, что мои ногти целиком увязли в его спине, а его рука душит мое горло. И вдруг все стало взрываться, и на нас