Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

Лев прочитал и понял. Понял и согласился. Но не почувствовал. Далекая Мила написала про развод. А разве они еще женаты? Лев давно забыл о Миле – слишком многое приключилось за то время, что он ее не видел. Потерял где-то двадцать лет совместной жизни. Или сколько там – двадцать пять? Он и не помнит. И потому ничего не чувствует. Только кривится щека. «Почему кривится щека? Хочу ее распрямить. Почему жмурятся глаза? И ползет щекотная слеза». По морщинам перекатываются слезы. И невозможно их остановить. И невозможно распрямить рот. И не щурить глаза. А чувств никаких нет.

Лев плакал. Он плакал и прощался со своей жизнью. С Москвой, где он ходил по Покровке и по Чистым прудам – ходил давным-давно с девушками, имена которых он забыл; и еще он прощался с девочкой Фло, с которой гулял по Москве и чувствовал пульс ее молодости – последняя влюбленность его старости; прощался с одинокими прогулками по парку с его дождями, туманами и ранним снегом; прощался с душем – теплым ровным душем, которого не было уже несколько недель; прощался с офисом, со своим кабинетом на третьем этаже, откуда он смотрел на дорогу, машины и волны вечерних огней – темнело, а он прилипал к стулу и смотрел, и не мог встать; прощался со своей теплой квартирой, по которой металась полуголая Мила, собираясь на работу, а он наслаждался ее полетом, и хотел ее, и никогда не получал; прощался с кофе, который пил на кухне, – никогда особо его не ценил, не медитировал с кофе и сигаретой в зубах – и сигарет-то не курил, но очень важным показался этот кофе сейчас, когда настала пора с ним прощаться; а еще он прощался со своим детством – еще раз с папой и мамой, с которыми уже прощался, когда их хоронил; он помнил свою первую комнату, где лежал на кровати в школьной форме, потому что у него не было сил переодеться – совсем не было сил, и он приползал домой и падал на кровать – и такими сладостными были эти воспоминания о мечтательном бессилии на кровати, когда он грезил о далеких путешествиях, об экспедициях – о том, что происходит прямо сейчас, – и давно уже нет той комнаты и той кровати, и мамы нет, мамы, которая говорила, что жизнь – зебра, и сейчас – да, сейчас – он прощался с зеброй, потому что не будет больше ни черных, ни белых полос; и папы тоже нет; и мамы нет, которая приходила и ругала его за то, что он мнет форму, а он все равно упрямо лежал и мечтал… И он попрощался с этими мечтаниями и с экспедицией, потому что его первая и последняя экспедиция скоро закончится. И он вспомнил дачу зимой: он маленький, искрится снег, слышится гудок паровоза; и так хотелось найти этот паровоз и влезть в поезд и поехать в дальние дали – такие дали, в которых он находится прямо сейчас, – и так остро было это воспоминание, и так горько было прощаться с ним, потому что он так и не догнал поезд, и так никуда не уехал, и только слушал крики поездов, всегда проносившихся мимо… А еще его возили в деревню – и в деревне была тишина и лаяла собака, и этот лай тревожил его тогда и раздражал сейчас, потому что, может быть, единственное, что останется в памяти, когда все закончится, – это ненужный лай собаки… И еще он попрощался с Милой – с молодой Милой, с которой только-только вспыхнул роман, и со взрослой Милой, которую он всегда хотел… хотел всегда, а она всегда убегала, ускользала… И еще он простился со своей дочкой Аней – такой же далекой, как Мила, даже еще более далекой; рассудительной правильной Аней; которая не понимала его; а понимал ли ее он?.. И опять с Милой, к которой он стучался и был отвергнут; да, был отвергнут. Слезы намочили щеки и срывались с лица, капали на колени; он хотел Милу; он прощался с Милой; и еще со своей старостью; любимой старостью; старостью, когда он влюбился – рискнул – пошел в горы. «Какая у меня хорошая старость». Он сделал усилие, разлепил спазм и поднял глаза – посмотрел сквозь слезы на красный закат; и попрощался с закатом, потому что закат этот он видел в последний раз.

Сквозь туман он заметил Ксению, которая подошла, села перед ним на колени и взяла его за руки.

– Что? – спросила она. – Кто-то умер?

– Умер, – ответил Лев, и слезы прорвались и покатились волной, а горло издало хлюпающий звук. – Нет, не умер, – сказал он. – Разводится… жена…

Ксения держала его за руки – она поняла.

– Все нормально… Нормально. – Он бережно высвободил ладони, чтобы вытереть глаза, и почувствовал, как сзади его обняла большая теплая рука – две руки, оплели его, и Лев знал, что это Юдит, и ее объятия были ему приятны, и он положил свои ладони на ее руки.

Слезы высохли, оставив горько-соленый след. Они стянули кожу на лице, как сперма, засыхающая на животе. Он не хотел вставать, не хотел вытирать лицо. Ему дали чай. Рука дрожала, и, когда дрожь расходилась, Ксения поддерживала его руку и помогала сделать глоток. Затем забирала чай и ставила на пол.

Лев смотрел на закат. Сегодня был особенно величественный закат – светило ушло за гору, похожую на готический шпиль, и не гасло. Небо меняло цвета – вылезали лучи, продергиваясь сквозь массу гор, и эти растопыренные лучи сначала были красными, а затем пожелтели, посинели, позеленели, но их интенсивность не стихала, как будто за горой шевелилось светлое чудовище, протягивая щупальца к домику, где спрятались люди, не в силах их достать. Долина потемнела, почернели и горы, а солнце все ворочалось где-то вдалеке, вызывая у Льва новые приступы слез, потому что оно было до боли прекрасным, – и Лев прощался с солнцем.

Ксения и Юдит сидели рядом на полу. Отхлебывали из железных кружек чай и не спеша беседовали о том, как необычен сегодня закат. Льву они дали вволю плакать и ничего не спрашивали. Ксения пробовала называть цвета заката, а Юдит объясняла математическую формулу цвета и рассказывала, что последние годы работает над цветовой алгеброй, потому что классическая алгебра имеет только два полюса: плюс и минус, свет и тьму, день и ночь, а жизнь – это намного больше, чем плюс и минус, это не только черное и белое; в жизни сочетание двух рождает