Черный Ангел - Джон Коннолли

Порой он язвительно замечал, что в газете успели забыть, что он писал для них, и нетрудно было вообразить, как кто-нибудь из новостной редакции просматривает газету, натыкается на колонку Фила и восклицает: «Постойте, постойте, так у нас есть художественный критик?!»

Впервые я познакомился с Филом на выставке в галерее Джун Фитцпатрик на Парк-стрит, где Джун выставляла работы Камберленда Сары Крисп. Художница использовала природные элементы, листья, кости животных, змеиную кожу для создания работ ошеломляющей красоты, располагая фрагменты флоры и фауны на фоне сложных геометрических узоров. Мне казалось, это имело какую-то связь с порядком, царившим в природе, и Фил, похоже, в целом соглашался со мной. Словарный запас Фила там, где дело касалось мира искусства, оказался, естественно, значительно богаче моего. Кончилось тем, что я купил одну из работ: крест из яичной скорлупы, закрепленной воском, на красном фоне сцепляющихся кругов.

— Ну-ну, — сказал Фил, когда я подошел к столу. — Я было начал подумывать, не нашли ли вы кого поинтереснее, чтобы провести вечер.

— Вы не поверите, я честно пытался, — парировал я. — Похоже, всем интересным людям есть чем заняться сегодня вечером и без меня.

Официантка принесла бокал вина. Я заказал целую бутылку и ассорти из восточных закусок на двоих. Ожидая заказ, мы с Филом обменивались местными сплетнями, и он давал мне советы по работам каких-то художников, которые я обязательно захочу проверить на практике, если когда-либо выиграю в лотерею. Столики вокруг нас только начали заполняться, и прежде чем начинать разработку главной темы вечера, предстояло дождаться, пока все наши соседи не займутся друг другом.

— Ну а что вы можете сказать о Клаудии Штерн и ее клиентах? — спросил я, когда Фил прикончил последнюю креветку с блюда с закусками. Фил положил остатки креветки на край тарелки и изящным движением промокнул губы салфеткой.

— Я не склонен освещать ее аукционы в моей колонке. Во-первых, не хотелось бы портить людям аппетит во время завтрака детальным описанием предметов, с которыми она иногда имеет дело, а во-вторых, я не вижу смысла писать о закрытых аукционах, куда можно попасть только по приглашению. Ну и, в-третьих, вас-то почему заинтересовал ее аукцион? Какая-то связь с расследованием?

— Вроде того. Прибавьте еще, так сказать, и личный мотив.

— Что ж, давайте подумаем. — Фил откинулся назад и погладил бороду. — Дом этот отнюдь не из старых. Он был основан всего лет десять назад и специализируется на том, что можно назвать эзотерикой, то есть понятным лишь посвященным. Клаудия Штерн имеет степень в антропологии из Гарварда, но у нее есть еще и группа экспертов, к которым она обращается, когда возникает потребность подтвердить подлинность. Ее область интереса одновременно и широка, и крайне специфична. Можно упомянуть рукописи, какие-то человеческие останки, переведенные в ранг приближенных к произведениям искусства, и различного рода эфемеры, связанные с библейскими апокрифами.

— Она упоминала человеческие останки, когда я встречался с ней, но не вдавалась в подробности, — вспомнил я.

— Ну, это не та тема, которую большинство из нас обсуждает с незнакомыми людьми, — заметил Фил. — До недавнего времени, скажем, лет пять-десять назад, Штерн вела небольшую по объему, но оживленную торговлю всякими штучками из арсенала аборигенов, в основном черепами, но иногда и более декоративными изделиями. Теперь на подобные занятия стали коситься, и правительства, и племена уже остро реагируют на любого сорта останки, представленные на аукционах. Чуть меньше проблем с европейскими скульптурами из человеческих костей, так как они достаточно древние, но, когда несколько лет назад на ее аукционе выставлялись скелетные поделки из каких-то польских и венгерских склепов, возникла шумиха в газетах. Насколько я помню, там была парочка канделябров.

— Вы знаете, кто бы мог купить их?

Фил отрицательно покачал головой.

— Штерн сохраняет конфиденциальность. Аукцион рассчитан на крайне специфический тип коллекционеров, ни один, насколько я знаю, никогда не жаловался на то, как Клаудия Штерн строит свои деловые отношения. Все предметы для продажи тщательно проверены, их подлинность подтверждена.

— То есть она никогда не продавала никому метлу, которая не летала?

— Очевидно, нет.

Официантка унесла тарелку из-под закусок. Несколько минут спустя на столе появились основные блюда: омар для Фила, бифштекс для меня.

— Вижу, вы все так же не едите дары моря, — отметил он.

— Думаю, некоторые существа были специально созданы уродливыми, дабы не соблазнять людей употреблять их в пищу.

— Так же как не ухаживать за ними. В ваших словах есть смысл.

Он приступил к разделке омара. Я старался не смотреть.

— Ну а вы не хотите поведать мне, почему вдруг Клаудия Штерн попала в зону вашего внимания? Строго между нами, я должен добавить.

— На завтра назначен аукцион.

— Находка из Седлеца, — сообразил Фил. — До меня доходили слухи.

— Вы знаете что-нибудь об этом?

— Я знаю, что клочок пергамента содержит рисунки определенного сорта и что сам по себе этот пергамент представляет относительно небольшую ценность, так, любопытная вещица, не более того. Но это изюминка завтрашнего аукциона. Еще я знаю, что Клаудия Штерн представила только крошечную часть пергамента для установления подлинности, остальное тщательно охраняется, пока покупатель не найден. Я также знаю, что чересчур много секретности для столь незначительной вещицы, да и меры предосторожности предприняты слишком серьезные.

— Я могу сообщить вам немного больше, — вздохнул я.

Когда я закончил свой рассказ, омар Фила спокойно лежал на тарелке. Да и я едва притронулся к говядине.

— Все в порядке? — Сильно расстроенная официантка наклонилась к нам.

Лицо Фила осветилось улыбкой такой безукоризненной, что лишь эксперт мог определить, насколько она фальшива.

— Все было божественно, но у меня уже нет того аппетита, которым когда-то мог похвастать, — объяснил он.

Я позволил ей забрать мою тарелку, и улыбка медленно сошла с лица Фила.

— Вы действительно верите в существование подобной статуи?

— Думаю, очень давно что-то было спрятано, — ответил я. — Слишком многие проявляют интерес к ней, чтобы статуя оказалась сплошным мифом. Что до точной природы, ничего сказать не могу, но можно с уверенностью предположить, что она достаточно ценна, чтобы кто-то не останавливался перед убийством. Как много вам известно о коллекционерах подобных ценностей?

— Некоторых из них знаю по именам, других — по репутации. Те, кто в бизнесе, иногда делятся со мной сплетнями своего круга.

— Могли бы вы получить пару приглашений на аукцион?

— Думаю, мог бы. Надо сделать несколько звонков, но вы ведь только сейчас сказали мне, что полагаете, Клаудия Штерн, вероятно, предпочла бы обойтись без вашего присутствия.

— Надеюсь, она окажется достаточно погружена в процесс, чтобы позволить мне переступить порог ее аукциона вместе с вами. Если уж мы подберемся так близко, как я тщу себя надеждой, ей покажется, что легче допустить наше пребывание там, чем выставлять нас оттуда. Так или иначе, мне приходится делать многое из того, что не устраивает людей. Как бы я занимался своим делом, если бы оглядывался на них?

— Я знал, что этот обед за ваш счет будет стоить мне слишком дорого, — Фил допил вино.

— Да ладно. Вам ведь самому интересно. А если кто-то прикончит вас, только подумайте, какой некролог появится в «Геральд пресс». Ваше имя станет бессмертным.

— Звучит не слишком обнадеживающе, — усмехнулся Фил. — Я всегда надеялся, что бессмертие придет ко мне не через смерть.

— И все же вы можете оказаться первым, — заметил я.

— А каковы ваши шансы?

— Маловаты, — признался я. — Со стабильной тенденцией к снижению.

Брайтуэлл был голоден. Он боролся со своими побуждениями достаточно долго, но в последнее время они стали слишком сильными для него. Он вспомнил смерть женщины, Алисы Темпл, на старом складе и гулкие звуки своих шагов по кафельному полу, когда он приближался к ней. «Темпл» — «храм». Брайтуэллу казалось занятным, что он мог покидать тело и наблюдать за происходящим, как если бы его тело участвовало в каких-то действиях, в то время как руководящее им сознание было занято чем-то иным.

Брайтуэлл открыл рот и глубоко вдохнул маслянистый воздух. Его кулаки то сжимались, то разжимались, суставы побелели. Он дрожал, вспоминая ярость, с которой разрывал на части женщину. Как раз там и произошло это раздвоение личности: одна часть вожделенно кромсала и разрывала в клочья внутренности, другая же оставалась в стороне, спокойная и даже настороженная, ожидающая того самого последнего мига. Это был дар Брайтуэлла, основа его существа: даже с закрытыми глазами, в полнейшей темноте, он мог ощущать приближение последнего вздоха...