Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

– Что стоишь, недоумок? – крикнул Берюк, выхватив у растерявшегося юноши штаны и хлестнув его ими по лицу. – Поклонись, ибо перед тобой Великий хан адрагов Барх Хайсанид!

Барх неторопливо прошелся, откинул кончиком меча одеяло, безо всякого выражения взглянул на нагих рабынь и повернулся к склонившемуся перед ним Джирго. Берюк рявкнул на девочек, и они сразу, как были – обнаженные – упорхнули на улицу, где тотчас раздались довольные возгласы солдат.

– Ты хотел меня видеть? – спросил Барх.

– Так точно, повелитель, – пробормотал он. – Можно ли мне одеться?

– Что ты хотел мне предложить? – проигнорировав вопрос, поинтересовался хан.

– Эээ… я хотел… хотел предложить тебе сотрудничество. Я хотел, как искусный воин, возглавить наш улус и ты мне в этом, надеюсь, помог бы. В моем лице ты получил бы, повелитель, верного соратника.

– Соратника… – прошептал Барх. – Какой по счёту ты сын у отца?

– Четвертый.

– На колени! – потребовал Барх.

– Что? – недоуменно спросил Джирго, но тут же упал, почувствовав удар в спину. – Послушай…

– Помолчи, – сказал Барх, достал меч и приставил его к горлу юноши. – Вот мой ответ.

В следующее мгновение Ашант услышал знакомый стремительный чавкающий звук – и голова Джирго, перевернувшись в воздухе, шлепнулась на землю, а затем на нее обрушилось и тело. Кровь из шеи с напряженным хлопком окропила сапоги Ашанта. Воин в немом изумлении посмотрел на них, а когда поднял голову, Барх уже выходил из шатра, держа в руке голову убитого им четвертого сына.

У входа, по разные стороны, столпились воины Барха и насупившиеся люди Джирго. Факелы освещали угрюмые лица, недобро глядящие друг на друга. Ашант подумал, не слишком ли опрометчив Барх, ведь голова отпрыска знаменитого Пурхана может стать той искрой, что разожжет и без того накалившуюся обстановку.

Однако повелитель ничуть не испугался. Он швырнул истекающую кровью голову к ногам его дружины.

– И ты думаешь, – спросил щербатый воин, у которого один, слегка косивший глаз был выше другого, – что после этого мы поклонимся тебе в ноги?

Берюк, зашипев и схватившись за меч, дернулся было вперед, но Барх остановил его.

– Кому вы служите? – громко спросил он.

Этот простой вопрос вызвал замешательство в рядах вассалов убитого.

– Кому вы служите?! – повторил Барх. – Кто ваш повелитель?

– Джирго! – вызывающе ответил щербатый, почесав бороду, но рука его дрожала.

– Джирго мертв, – сказал Барх. – Так кому вы служите теперь?

– Тебе, – ответил парнишка, стоявший рядом с щербатым.

– Я – хан ханов, – сказал Барх ледяным тоном. – Хан ханов владеет всем на этой земле. Хан ханов один над всеми вами и все ваши жизни в руках кагана. Так сказали старейшины племени моему отцу, и эти же слова я услышал месяц назад. Но не каган живет с вами, не каган судит вас, не он призывает вас на войну, не он делит с вами радости и горе. Так кто же ваш повелитель?

– Мамат, – потупив глаза, ответил все тот же юноша.

– Кто?! – возвысив голос, спросил Барх.

– Мамат, – нестройно произнесли воины.

– Почему?

– По праву рождения, – ответил смышленый парень.

– Вы сказали это. – Барх подошел к ним вплотную и взглянул им в глаза. – Вы сказали это сами. А теперь – всё. Расходитесь. Завтра мы вместе отправимся на суд Мамата. И молитесь. Молитесь, ибо вы, подняв руку на своего родного вождя, бросили вызов и мне и небесам, попрали древние законы и наплевали на могилы предков. Молитесь, ибо я буду требовать вашей смерти.

В ставку Мамата отряд, за которым понуро следовала джиргова дружина, прибыл поздним утром. Тумур с Шайтаном были уже там.

Мамат действительно был сухарем – долговязый, узкоплечий, нескладный, с уродливо выпирающим животиком, который он тщетно старался прикрыть широкой кольчугой: она висела на нем словно лохмотья на чучеле. На длинном, брезгливо сморщившемся лице с впалыми щеками росла жидкая прелая бороденка.

Старший сын Пурхана с достоинством поклонился кагану и пригласил его в дом. Изменников (как он их назвал), ван велел разоружить и взять под стражу. После того как чаша с кумысом обошла всех присутствующих и все приветственные слова были сказаны, Мамат снова поклонился, при этом молитвенно сложив перед собой руки, и спросил:

– Чем могу быть полезен, повелитель?

– Я иду на Талгата. Собери всех сию же минуту, и как можно скорее. Времени мало.

Мамат, не оборачиваясь, щелкнул пальцами, и один из его приближенных тут же ушел.

– Что делать с изменниками? – с натянутой улыбкой спросил ван.

– Ты меня разочаровываешь, Мамат-гай, – надменно проговорил Барх. – Что с ними делать? Неужели не знаешь?

– Но их так много… – пробормотал побледневший Мамат. – Семьсот прекрасных бойцов…

– Убей всех.

Мамат отшатнулся, как от пощечины, и с ужасом поглядел на кагана. Барх ничем не выдал своих чувств, сидел прямо и неподвижно, глядя на него, точно хозяин на больного раба, так что Мамат, хорошо знавший своего отца-шутника, растерялся – повелитель не шутил.

– Может быть, казнить часть? – нерешительно спросил он. – Только самых злостных и непримиримых, зачинщиков? – И с вана впервые сошла маска брезгливости.

– Возьми себя в руки! – проревел побагровевший каган. – Или ты знаешь кто из них зачинщик? Главный зачинщик уже в земле, далеко в степи! Соберись, или пойдешь под топор вместе с ними!

– Нет…

– Пять дюжин, нет… четыре, – смягчился Барх. – И пусть изменники сами выберут их. Казнить немедленно. Остальных вместе с семьями отдать в рабство, лишить всего имущества и имена покрыть позором.

Бедняга Мамат вышел из юрты пошатываясь, длинные пальцы то сжимались, то разжимались, и вообще, казалось, жили своей жизнью; продолговатое лицо, ставшее очень живым, попеременно отображало все обуревавшие его чувства: страх, боль, решимость…

Он не умел скрывать свои эмоции, этот Мамат-сухарь, он был добрый, он был настоящим отцом своего народа, и вызывал отчаянное чувство жалости – самое едкое и жестокое чувство из всех человеческих чувств.

Изменников собрали в поле, у загона для овец, где находился насквозь пропитанный кровью пень с измочаленными краями, в которых застряли, волнуемые ветром, клочки овечьей шерсти. Мамат объявил им "свою" волю – нашел в себе мужество, молодец, – но сделал это так трогательно и мучительно, что Ашант ощутил, что этот человек начинает раздражать и его. Несчастный ван смотрел в землю, часто кашлял и не знал, куда девать свои руки.

Изменники выслушали приговор стоически: никто не запаниковал, не возроптал, не сдвинулся с места. И почти сразу в загон начали заходить люди – в основном молодежь. Это и понятно – лучше смерть, чем позор рабства. Но тут в процесс решил вмешаться один из самых запоминающихся мужей во всем воинстве кагана, а именно – Хаваш Одноглазый. Он встал у калитки и своим единственным глазом пристально и хищно осматривал всех, кто по доброй воле шел под топор: кого-то прогонял, кого-то впускал, при этом активно орудовал кнутом, и успокоился, только когда набралось нужное количество. Остальные загудели, выражая недовольство (удивительно, как сильно они желали смерти!), но Хаваш поистине осквернил небеса, разразившись столь страшными ругательствами, и подкрепив сиё действие ударами бича, что Шайтан был вынужден осадить его.