Эмиль Верхарн: Стихотворения, Зори. Морис Метерлинк: Пьесы - Морис Метерлинк

Не захотел идти в солдаты,

Народу оказал почет

И старой власти дал расчет.

На двойку и на тройку счет!

Вот это весельчак завзятый!

В огне дома, дворцы, палаты,

Под небеса пожар встает,

А он смеется и поет.

Теперь на единицу счет!

Вот это весельчак завзятый!

Послал к чертям режим проклятый,

Последних вытащил вперед

И в руки прочно власть берет.

Крестьянин. Пусть меня повесят, если я думал, что снова увижу Оппидомань.

Нищие. Я закопался в нору, как зверь.

— Я поочередно служил обеим сторонам. Те, что были в Оппидомани, называли меня кротом: я сообщал им планы неприятеля. А неприятель считал меня летучим, как дым: я осведомлял его о делах в Оппидомани.

— Мы все поступали так же. Я действовал на севере.

— Я — на западе.

— Обманывали тех и других, а кончили тем, что всех помирили! (Иронически.) Мы заключили мир…

Цыган. То, что называлось преступлением, в один прекрасный день превращается в добродетель.

Нищий. Правда ли, что Эреньен умер?

Цыган. Он? Бросьте вы! Он теперь повелитель, король. Такие великие люди не умирают.

Нищий. Эреньена убили на пороге его дома.

Цыган. Кто?

Нищий. Консульские солдаты.

Цыган. Не может быть!

Нищий. Как они его ненавидели! Никогда еще не совершал человек столь великого дела.

Цыган. Вовсе не один человек, — это мы все совершили его.

Пастух. Наконец-то мы начинаем жить!

Цыган. Мы? Оставьте! Чтоб свет проник в наши подвалы, нужно по-новому перепахать весь человеческий чернозем.

Война ли, мир ли, —

Нужда нас никогда не выпустит из плена,

Нас не коснется круговая смена

Добра и зла.

Хотя Оппидомань в законе обновленном

Свободу принесла народам угнетенным,

Мы будем прежнею бездомною толпой, —

Бродяги, хищники, забытые судьбой,

Подобны воронам, что рыщут за добычей,

Которых гнать велит безжалостный обычай,

Подальше гнать от окон и дверей.

Ведь каждый приютит под кровлею своей

Любую птицу, — только не такую.

Пастух. Как послушаешь вас, можно подумать, что правительство еще живо. Деревни возродятся. Города очистятся.

Цыган. В добрый час. То, что есть, всего лишь путь к чему-то другому, и завтра всегда будет ненавидеть сегодня.

Толпа пьяных женщин с факелами проходит через сцену. Они кричат: «К церквам! К церквам! Мы сожжем господа бога!»

(Нищему.) Ба, вот наши постоянные союзницы! Когда вы и ваши друзья решите стать людьми, вы отыщете меня, как те отыскали Эреньена. (Уходит.)

Рабочие (воздвигают помост для тела Эреньена. Приносят черное сукно). Это небывалое несчастье!

— Две пули попали ему в лоб.

— А сын его убит?

— Нет.

— Неизвестно, кто из солдат охраны — убийца… Все они бежали. Быть может, никогда и не узнают, какой гнусный трус убил нашего трибуна. Шла битва на подступах к Дворцу Правительства. Чтоб выбить консульских приспешников, понадобился целый час. Эреньен был уже мертв.

Нищий. Говорят, удар нанес Эно.

Рабочий. Эно?! Да ты не знаешь, что говоришь! Эно страдает сильнее, чем мы все.

Нищий. Он был его врагом.

Рабочий. Замолчи! Ты бессовестно врешь!

Нищий. Я повторяю то, что мне сказали.

Рабочий. Вот именно такие люди, как ты, и распускают гнусные сплетни.

Неприятельские солдаты и солдаты Оппидомани проходят рука об руку; они собираются на террасе и ступенях.

Толпа. Праздник состоится?

— А почему бы и нет? Его назначили новые правители Оппидомани.

— Никогда еще Эреньен не казался столь великим, как в смерти!

Прохожие. Его несут, как триумфатора, через весь город.

— Я видел, как его проносили у Мраморного перекрестка. Кровавая рана пересекает его лицо. Я видел его на Гаврском мосту.

Народ рыдал. А матери и няньки

Младенцев на руках протягивали к праху,

И всё, в чем жизнь ликует и цветет,

Что молодо, светло и беззаботно,

Склонялось, горько плача, пред усопшим.

В багряном саване, под алыми шелками,

Он тихо спал в гробу, украшенном венками,

И, как прибой,

Народная любовь вокруг него кипела,

Подъемля над толпой безжизненное тело.

О, ни один король, прославленный судьбой,

Блиставший золотом и мантией кровавой,

Не шел в последний путь земной

С таким триумфом и с такою славой.

У колоннады какой-то юноша пробил себе путь к носилкам. Он смочил свой платок в крови, еще не запекшейся на щеке покойника, а потом долго, страстно, словно это было причастие, прижимал его к своим губам.

Рабочий (слушавший прохожих). Жак Эреньен будет лежать здесь, на этом помосте, среди толпы, во всем блеске своего величия.

Крестьянин. Пусть солнце увидит его.

Группа крестьян. Слезы, цветы, песни, кровь, пляски, пожары… Какие противоречивые страсти раскаляют воздух!

— Именно в такой атмосфере рождаются миры!

В толпе сильное движение. Ле Бре, в сопровождении солдат и рабочих, взбирается на крыльцо какого-то дома и делает знак, что хочет говорить. Молчание.

Ле Бре. Граждане! Спустя несколько минут на этой площади, посвященной народу, появится тело Жака Эреньена. Примите его как победителя. Пули могли закрыть его глаза, заставить окостенеть его руки, сделать неподвижным его лицо, но убить его — нет, никогда! Жак Эреньен живет еще в своих словах, в своих действиях, в своей мысли, в своих книгах; он — сила, даже в этот миг вдохновляющая нас; он желает, мыслит, надеется, действует в нас. Это не похороны его — это его последнее торжество… Посторонитесь — вот он!

Дети взбираются на плечи взрослым. Сильнейшее волнение во всех группах. Становятся на подоконники. Влезают на колонны.

Различные группы на ступенях. Какая толпа!! Эта площадь не сможет вместить ее.

— Как его любили! Такие люди, как он, не должны умирать.

Группа женщин. Его жена идет за носилками.

— Она несет ребенка.

— Она настоящая христианка!

— Она настоящая римлянка!

— Замолчите: несут покойника.

Появляются носилки, их обносят вокруг площади. Одни плачут, другие что-то восклицают, третьи падают на колени, некоторые женщины совершают крестное знамение. Чтоб лучше видеть, люди становятся на ступени, повисают гроздьями на столбах и колонках.

Молодые люди

(идут навстречу носилкам. Восторженно, как бы воссылая молитву.)

— Эреньен, Эреньен, ты был наш единственный учитель.

— Едва лишь мысль во мне, как искра, возникала,

Твой вихрь ее пожаром раздувал.

— Эреньен, Эреньен,