Че Гевара. Важна только революция - Джон Андерсон

Этот эпизод не попал в опубликованные очерки Че о войне — без сомнений, по той причине, что он свидетельствует, как далеко мог заходить Фидель в своей склонности хитрить и обманывать.

Но Кастро, похоже, знал, что делает. Хотя некоторые гуахиро были готовы оказать поддержку и без принуждения, для большинства крестьян повстанцы были как кость в горле, поскольку они несли в Сьерра-Маэстру смерть и нестабильность, не предлагая ничего взамен. Преимущество по-прежнему было на стороне военных. Они контролировали города и окрестные дороги, и у них были все возможности, чтобы, кнутом и пряником, переманивать на свою сторону таких людей, как Эутимио Герра. Если Фидель хотел, чтобы крестьяне сьерры пошли за ним, ему нужно было обеспечить себе военное превосходство.

Когда в конце февраля повстанцы отошли в горы, они обнаружили, что жесткие превентивные меры со стороны военных, направленные против местного населения, возымели эффект. Все до одного гуахиро четко осознали, что любой, кто будет помогать повстанцам, понесет наказание. В частности, партизаны узнали, что их главный поставщик провианта убит солдатами майора Касильяса. Когда через несколько дней после этого они направились к дому родителей убитого, те заперлись изнутри и, наотрез отказавшись выходить, стали кричать им, чтобы они убирались прочь.

Гражданское население оказалось между молотом и наковальней: с одной стороны, неистовая жестокость военных, с другой — угроза возмездия тем, кто пособничает военным, со стороны повстанцев. Но от гражданской войны сложно было ожидать чего-то другого, и, совершив казнь Эутимио Герры, Че выдвинулся на первые роли во внедрении новой политики «быстрого революционного правосудия».

18 февраля, когда члены Директората готовились покинуть ферму Диаса, где-то неподалеку раздался пистолетный выстрел, заставивший всех присутствующих схватиться за оружие. Но тревога оказалась ложной: «Мы тотчас услышали возгласы "Все нормально, все нормально", и перед нами появился Гальего Моран, раненный в ногу пулей из пистолета 45-го калибра… Я оказал ему первую помощь, введя дозу пенициллина и наложив на ногу шину… Фидель и Рауль обвинили Морана в том, что он намеренно сделал это. Я не знаю, что думать».

Моран, вероятно, испытывал глубокий страх перед Че Геварой. Он знал, что «дезертирство, неповиновение и пораженчество» караются смертной казнью, а самого его в открытую подозревали в желании дезертировать. Казнив Эутимио Герру, Че показал, что лично готов приводить приговор в исполнение.

Позже, подводя итог жизни Гальего, перешедшего на сторону Батисты, Че писал: «Последующая судьба Морана, его предательство и смерть от рук революционеров в Гуантанамо, судя по всему, подтверждают, что он выстрелил в себя намеренно». Это короткое заключение к рассказу Гевары о Моране сходно с другими его портретными зарисовками людей, принимавших участие в войне. Осознавая свою роль архитектора новой официальной истории Кубы, Че стремился каждого из них наделить какой-нибудь архетипической чертой из тех, что следует культивировать или искоренять на «новой» Кубе. Эутимио Герра, в его представлении, — крестьянин, чья душа оказалась гнилой, чье имя стало синонимом предательства и чьи ошибки никогда и никто не должен повторить. Хулио Сенон Акоста, напротив, изображен Геварой как мученик революции, образец для подражания. Гальего Моран был дезертиром и к тому же предателем. Его бесславный конец, как подчеркивает Че, был общей участью всех врагов революции. Внутренние враги ничуть не менее опасны, чем внешние.

Лишь некоторые из участников повстанческого движения были, в глазах Че, свободны от подозрений. С кальвинистским жаром преследовал он всех тех, кто сбивался с «правильного пути». Убежденный в своей правоте, Гевара, словно инквизитор, всматривался в окружающих его людей, стремясь выявить тех, кто может представлять угрозу революции.

Повстанцы ушли в горы, но недалеко, так как ожидали назначенного на 5 марта прибытия добровольцев Франка Паиса. Тем временем у Че с новой силой разыгралась астма. Впоследствии он писал: «Лично для меня это были самые мучительные дни войны».

Но и в дальнейшем Че также периодически приходилось вести изнурительную борьбу со своей хронической болезнью, что вызывало восхищение его товарищей, видевших, какая ему требовалась сила воли, чтобы выдерживать затяжные переходы повстанческой армии. Впрочем, многим из них приходилось помогать Геваре и даже нести того на спине, когда он совсем не мог передвигаться. Так удивительно распорядилась судьба, что Че нашел себе вторую родину во влажной субтропической стране с самым высоким в Западном полушарии процентом больных астмой.

Сложно избавиться от ощущения, что желание Че устраниться от своего «я» и искать братского единения с людьми, которое он в конечном счете нашел на Кубе, было обусловлено его астмой, с детства обрекавшей Эрнесто на изоляцию. И, хотя он так и не смог одолеть свою болезнь, ему по крайней мере не приходилось бороться с ней в одиночестве. В Сьерра-Маэстре у Гевары случались периоды полной беспомощности, когда он целиком зависел от товарищей. Впрочем, все они зависели друг от друга, поскольку могли выжить только вместе. Сегодня в помощи нуждается Че, завтра на его месте окажется кто-нибудь другой. Вполне возможно, что именно эта потребность во взаимопомощи, более чем все остальные факторы, и породила в нем глубокую привязанность к партизанскому образу жизни.

25 февраля — в «день дождей и бомб», как его назвал Че, — партизаны проснулись от звуков стрельбы, в том числе из минометов и пулеметов. Подозревая, что военные начали зачистку местности, они в сумерках снялись с лагеря, но положение их было плачевным: провизия практически закончилась, оставались только шоколад и сухое молоко. Более того, Че был разбит астмой, приближение приступа которой чувствовал накануне, и теперь он даже не мог спать. К этому добавилось еще и отравление свининой которой накормил повстанцев крестьянин, вызвавшийся им помогать. В результате Че два дня тошнило, и он ослаб еще больше. А после того как они под дождем совершили очередной марш-бросок, одышка у Гевары стала постоянной. Они оказались на территории, где ни один крестьянин не хотел иметь с ними дела, у них не было еды, а их последний проводник неожиданно исчез. Фидель приказал своим людям уходить в горы, но Че ослабел настолько, что уже не мог идти. Двух ампул адреналина хватило ему только на то, чтобы суметь встать на ноги.

Поднявшись на гору, повстанцы увидели колонну вражеских войск, угрожавшую перерезать им путь, и бросились на опережение. Че был на волоске от гибели: «Я не мог поддерживать нужную скорость и все время полз сзади…» К счастью, рядом был его преданный друг Луис Креспо, который попеременно нес то его самого, то его рюкзак, при этом подгоняя Че шутливыми угрозами ударить его прикладом ружья и называя его не иначе как «аргентинским ублюдком».