Холодная весна - Кэрол Тауненд

— Дело движется черепашьим шагом, — мягко сказал граф, к сенешаль почувствовал, что спазм в желудке проходит. — До сих пор эти бездельники никак не скажут ни да, ни нет. У тебя есть по нему что-то новенькое?

— Да, господин. — Хамон колебался, не зная, с чего начинать. Графу было опасно сообщать дурные новости, даже когда он был в добром расположении духа.

— Выкладывай все начистоту, дружище.

Хамон засунул руку за пазуху и вытащил из-под туники свиток. Он старался, чтобы его голос звучал не более взволнованно, чем того требовали обстоятельства.

— Подан встречный иск против вас, господин, — наконец произнес он.

Де Ронсье, стоявший вполоборота к сенешалю, резко обернулся, а затем с презрением глянул на пергамент.

— Иск против меня? — Он откинул голову назад и громко расхохотался. — Что еще за иск? Кто посмел?

— Прочитайте, господин, и вам все станет ясно.

Граф отстранил протянутую со свитком руку.

— Не сомневаюсь, что сам ты уже прочитал это. Изложи мне только суть.

Хамон повиновался, хорошо зная, что хотя граф умеет читать и писать, но этот род деятельности дается ему с трудом. Он всегда устраивал так, чтобы читать не приходилось вовсе или кто-либо другой читал за него.

— Вкратце, господин, некий рыцарь по имени Грегор Вимарк объявил себя представителем интересов Филиппа Сен-Клера, который в настоящее время еще малое дитя.

При упоминании имени Сен-Клера по спине графа пробежала дрожь, но он промолчат, и сенешаль посчитал необходимым продолжить доклад.

— Он уверяет, что только Филипп Сен-Клер является законным сыном и наследником Жана Сен-Клера, рыцаря, и Йоланды Сен-Клер, урожденной Хереви. Он заявляет, что маленькому Филиппу должны принадлежать как земли, уже принадлежащие роду де Вирсов, так и право наследования земель.

Лицо графа побагровело от прилива крови. Он-то считал, что сынишка убитого рыцаря был мертв и похоронен — сам капитан Мале докладывал ему, что раскапывал могилу малютки. Прямо так и сказал: сам разрыл, сам посмотрел, да еще и копьем проткнул.

— Эти земли принадлежали моей матери! — сказал граф вслух.

— Да, мой господин, — согласился сэр Хамон, с тревогой услышавший, как голос его господина дрогнул, произнося эти слова. — Каждый знает, что это было ее приданое, которое она принесла вашему отцу, упокой, Господи, его душу.

— Чем обосновывает свое обращение в суд этот благородный рыцарь?

— Сэр Грегор уверяет, что земли вашей матушки на самом деле принадлежали Изабелле Хереви — до замужества она носила имя Изабелла де Вирс и приходилась вашей матери старшей сестрой.

— Проклятие. Хамон, я знаю это и без тебя! Вот дьявольщина, я-то думал, что мы окончательно уладили это дельце той ночью в Кермарии.

Сэр Хамон задумался. До него доходили слухи относительно ночного визита графа Франсуа в Кермарию, но он никогда не пытался вникнуть в это дело поподробнее, так как был благодарен судьбе, что его лично тогда не взяли. Должно быть, заключил он, это была какая-то грязная история. Если бы был жив граф Роберт… Человек чести, он справедливо вел свои дела, сынок же его был скользким, как угорь.

— Господин, сэр Грегор потребовал, чтобы юстициарий направил его иск в высшую инстанцию.

— Герцогу Джеффри? — Краска гнева сошла со щек графа. — Тогда, мой старый и преданный друг Хамон, нам нечего бояться. У герцога полон рот более важных дел. Его интерес к земельным тяжбам зависит от того, какие налоги он рассчитывает содрать с этих земель. А кто будет их ему платить, до этого ему мало дела. Покуда его сундуки наполняются за наш счет и пока у него нет нехватки в слугах, он счастлив и доволен тем, что уже имеет. Герцога больше интересуют турниры, чем судебные разбирательства.

Покачав головой, Хамон набрал в легкие побольше воздуха.

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, господин. В прошлом году герцог ввел новый налог, тотчас обоснованный и записанный в книги статутов. Это касается права первородства.

Щеки Франсуа налились кровью еще сильнее, чем минутой раньше. К своему удивлению, Хамон обнаружил, что его скорее забавляет, чем трогает такое явное свидетельство волнения молодого графа.

— То есть существует статут, где герцог подтверждает приоритет первородства в правах наследования? — Франсуа хватал ртом воздух.

Сенешаль кивнул.

— Но это же нормандское право! У нас, в Бретани, сильный тот, кто одолел соперника в суде. Джеффри Плантагенет не может распространять эти скандинавские законы на Бретань!

— Он это уже сделал, господин. Не далее, как в прошлом году.

— Merde![7]— Граф прищурился. — Этот сэр Грегор просто напрашивается на наше ночное посещение, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Где находится его собственный лен? По соседству с нами?

— К сожалению, нет, господин. Это Манор Вимарк в Плоуманахе, у самого Ла-Манша, на севере графства.

Губы графа беззвучно зашевелились, но он не произнес ни слова. Хамон оглянулся через плечо и заметил, что за ними наблюдает сокольничий. Как только их взгляды встретились, ле Бихан отвел глаза в сторону. Интересно знать, что из их разговора услышал и понял этот мужлан? Если граф снова придет в ярость, для Моргана будет не в пример безопаснее сделать вид, что он все это время кормил птиц.

Дыхание графа стало прерывистым, словно его мучила одышка. Он поднял руку к виску и потер его.

— Силы ада, у меня в голове словно барабаны гремят, — произнес он прерывающимся голосом, который звучал как-то непривычно. — Те земли принадлежат мне, Хамон! И только мне, ты слышишь?

— Конечно, господин мой. Но я опасаюсь, что герцог может посчитать иначе. Если и на самом деле эта Изабель Хереви была сестрой вашей матери…

Граф Франсуа издал странный звук, похожий на хрюканье, и схватился изрытой оспинами рукой за грудь. Лицо его покрыла мертвенная бледность, на висках набухли синие жилки. По лбу и по щекам побежали ручейки пота. Дыхание стало прерывистым, как у загнанной лошади.

— Господин, господин! Вам плохо?

— Пустяки, — прохрипел граф. — Глотку перехватило. И голова закружилась. Сейчас пройдет.

Хамон заботливо обнял Франсуа за плечи.

— Лучше присядьте, господин. Вы бледны как мел.

— Песья башка, я же сказал тебе, что не болен! — внезапно взорвался властитель замка и с негодованием сбросил ладонь сенешаля со своего плеча. Он скрипнул зубами и продолжил, с трудом подбирая слова. — Ну, они меня достали! Эта земля, будь она неладна, — часть моего феода по праву рождения, и никакой сенклеровский щенок пусть не сует туда свое паршивое рыло! — Тут он был вынужден прервать свою гневную тираду и хватануть ртом воздух. Изрытая оспинами рука оторвалась от груди и сжалась в увесистый кулак. — Если хоть один грязный ублюдок, будь он хоть сыном самого Господа Бога, дерзнет покуситься на наследственные права де Ронсье, я распорю ему брюхо или распну его собственными руками.