Протест прокурора - Аркадий Иосифович Ваксберг

внимание на одну небольшую деталь — милицию вызвал парнишка, сын Бокарева. Он учится в третьем классе, это возраст, когда мальчишки особенно привязываются к своим отцам, если, конечно, привязываются. Здесь же все наоборот. Именно сын при каждом скандале поступает наиболее последовательно — вызывает милицию. Мать колеблется, теща побаивается, а он звонит.

— А чем вызвано столь мягкое решение судьи?

— Все очень просто. Пришла жена к судье и сказала, что нет у нее никаких претензий, попросила не наказывать строго… И так далее. Упросил Бокарев свою бывшую жену, упросил… А через неделю снова устроил дебош. Такие дела.

— А если эта женщина опять придет и опять будет просить, чтобы ее бывшего мужа не судили слишком строго?

— Не придет, — сказал Кондрашкин. — В больнице она. Сотрясение мозга. Во время последнего скандала Бокарев толкнул ее, она упала, ударилась головой о батарею парового отопления… Не придет. Этими обстоятельствами, собственно, и вызвано появление протеста. — Виктор Афанасьевич еще раз перечитал уже подписанный документ и положил его в папку.

— А сын?

— Да, в таких случаях часто возникает вопрос о детях. Как бы, строго или мягко, мы ни судили виновных, что-то надо делать с детьми, на кого-то их оставить… В данном случае есть две бабки, которые готовы последить за ребенком. А вообще… Приходится учитывать интересы детей.

ЗА ЧТО БЬЮТ ВОЛКА…

Посетительница была нервной, взвинченной, причем это выражалось не только в ее словах, но и в походке, в разболтанных движениях рук. Лицо женщины казалось помятым, видимо, вечер у нее был куда веселее, нежели утро.

— Что же получается, товарищ прокурор, — начала она сразу с истеричной ноткой в голосе. — Стоит человеку оступиться, стоит оплошность допустить — у него тут же детей отнимают?!

— У вас отняли детей? — Виктор Афанасьевич сразу пытается понять суть будущего разговора.

— А если бы я без билета в автобусе проехала, меня тоже лишили бы родительских прав? Так по-вашему получается?

— Вас лишили родительских прав?

— Да. Лишили. Понимаю, если бы я своих детей не любила, — тут истеричность у женщины сменилась плаксивостью. Она достала платок, начала сморкаться, из глаз ее побежали послушные слезы. Присев, она некоторое время молчала, предаваясь своему горю.

— Внимательно вас слушаю, — напомнил ей Кондрашкин о своем присутствии.

— Отсидела я… Понимаете, отсидела. Пять лет.

— За что?

— За хищения, — сквозь слезы ответила женщина, но уже видно было, что она опять держит себя в руках, что слезы кончаются и сейчас-то начнется серьезный разговор.

— Наверное, выросли детишки за это время?

— Подросли, — поправила женщина.

— И давно вас лишили прав?

— Да уж с полгода.

— Что же раньше не пришли?

— Все не могла поверить, все думала: ошиблись в суде, что на самом-то деле такого и быть не может.

— Где же дети сейчас?

— У мужа. У бывшего, конечно.

— Вы разведены?

— Стану я с таким сквалыгой жизнь коротать!

— И вы предпочли коротать ее в заключении?

— Спокойно, товарищ прокурор. Спокойно, — голос ее снова зазвенел. — Я мать. Меня посадили за хищения, согласна. Правильно посадили, хотя и многовато дали. Годика вполне бы хватило. Но тут вы уже не поможете. А что дальше получается? Возвращаюсь я к своим детям, пять лет без них страдала, все глаза выплакала, пять лет. А мне говорят — катись. Как это вам нравится?

— Другими словами, вас лишили родительских прав? — снова повторяет свой вопрос Виктор Афанасьевич. Он, кажется, готов повторить его еще десять раз, пока сквозь обиды, слезы, истерику не пробьется к четкому, ясному ответу.

— Лишили. А спрашивается — для кого я воровала? Для себя? Нет, для детей. Да, я любила их и сейчас люблю больше жизни, — женщина опять достала платок. — Из-за них и пошла на эти хищения. Не могла совладать со своей любовью к детям. Может быть, я никудышная строительница нового общества, но детей своих я люблю и все, что сделала, сделала ради них. Вот так. Может быть, я сделала для них больше, чем позволено? Больше, чем полагается делать для своих детей? Согласна. Но лишать меня за это материнских моих прав… Это беззаконие.

— Да, это нехорошо, — согласился Кондрашкин.

После этою он поднял телефонную трубку, набрал номер.

— Тут ко мне пришла на прием гражданка…

— Мельникова, — подсказала женщина.

— Мельникова, — повторил Кондрашкин. — Она жалуется на то, что ее лишили родительских прав. Так… А, знаю. Так это она… Все ясно. Спасибо.

Кондрашкин положил трубку и некоторое время молча, даже с каким-то сочувствием смотрел на посетительницу.

— Ну? — не выдержала она. — Что там еще про меня наговорили? Так и будете всех слушать, кто чего скажет, кто чего вякнет…

— Простите… Есть такая пословица… Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел.

— С волком ладно, пусть бьют, а меня за что?

— Я считаю, гражданка Мельникова, что вы сознательно пытались ввести меня в заблуждение. Вы прекрасно знаете, что вас лишили родительских прав вовсе не за осуждение, не за то, что вы пять лет в заключении были. Вы, простите, вернувшись оттуда, о детях своих вспомнили далеко не сразу. А что касается прежних событий, то, может быть, им кое-что и перепадало из похищенного вами, но хищениями вы занимались вовсе не ради детей. А вернувшись, и вовсе о них забыли. Я знаю вашу историю, подробно с ней знакомился, разговаривал с судьей. Будем говорить откровенно?

— А как же! — воскликнула Мельникова, но уже без напористости.

— Получается так, что вернулись вы не к детям, на которых ссылаетесь. Вернулись к прежним своим дружкам… Дети не видели вас неделями. Да и подросли они, как вы говорите. Сами разобрались что к чему. И когда суд