Нино и её призраки - Анна Теплицкая

Я плюнула на бабку и потопала домой, решив покончить с ночными прогулками. С детьми в основном сидела Валентина Григорьевна, моя свекровь. Она силилась быть любезной, но я видела, как она раздражена. Моя привычка справляться с приступами парасомнии и ажитированной депрессии с помощью щедрых доз алкоголя нервировала домашних. Беспечность перешла все видимые границы. Проявились какие-то мазохистские наклонности — хочется пожестче и погрубее, иначе не возбуждаюсь. Ник не против, хотя я знаю, что это не его стиль.

Однажды я проснулась в поту, и только после того, как приняла душ, сообразила, что всю ночь проспала одна, Алексей Александрович куда-то испарился. Интересно, встал еще до восхода солнца? Не спал всю ночь? Дождался, пока я усну, и исчез? Когда ты в браке очень долго, становится сложно отличить настоящую опасность от фантомной. Но какое-то лишнее чувство заползло в мою жизнь и прочно обосновалось в ней, я искала его и не могла найти. Где-то здесь, где-то рядом. Что-то не то. Алексей Александрович стал совсем другой, отчужденный и равнодушный. Дело в работе? В нем? Во мне?

Я вошла в гардеробную. Его брюки, в карманах — пусто, мятая рубашка пахнет его дезодорантом. Сумка, которую он принес с работы. Я обернулась и прислушалась. Он принимает душ, я знала, этот чистюля проведет там не менее двадцати минут. Я аккуратно выложила вещи из его рабочей сумки, стараясь правильно запомнить порядок — он военный шпион, сразу заметит, если что-то не так, как было, — ключи от дома, ключи с брелоком, визитница, мятые купюры, блокнот для записей. Пролистала весь: фамилии, цифры, списки продуктов, справка об отсутствии COVID-19, на обороте неровным почерком запись: «Я должен: воспитать сыновей, принимать лекарства, поддерживать форму, любить жену, нравиться телочкам, стать генералом».

Я вытаращила глаза: «Что ты должен, Алексей Александрович? Нравиться телочкам?!» Это было настолько не в его духе, что меня сразу затошнило, навалилось незнакомое ощущение, что я живу с каким-то другим человеком, не своим мужем. Неужели в сферу его интересов входит понятие «нравиться кому-то»? Он что, превращается в меня?

Разве ему есть дело до таких глупостей? Ладно, Нино, он же просто человек, почему у него не может возникнуть чисто мужского желания привлекать женщин? Тут я поняла, что меня триггернуло — формулировка. Кто еще говорит «телочки», кроме пятнадцатилетних пацанов?

Над этим, как и над всякой потугой выглядеть молодым, можно было добродушно посмеяться, но почему-то делать это не хотелось. Я презрительно сжала губы, сложила справку в несколько раз и сунула бумажку себе в бюстгалтер. Ладно, дальше. Билет в кино, один, смятый — когда я не захотела идти на Джеймса Бонда и он пошел один, упаковка жвачки. Ничего. Руки дрожали. Должно же быть хоть что-нибудь. Перевернула сумку и вытряхнула все на пол. Сломанная сигарета и куча табака.

Он вышел из ванной, когда я взвинченная стояла у его сумки:

— Нино? Что ты делаешь?

В понедельник я перепила. Когда на следующий день, в теплом шерстяном свитере поверх пижамы я делала безуспешные попытки встать и дойти до туалета, то случайно набрела на кухню. Валентина Григорьевна вежливо сказала, что очень рада меня видеть, но не понимает, чем мне помочь.

Себе помоги, старая овца. Лучше бы принесла бокальчик любимого, чудесного, доброго вина. Но, к сожалению, у Вальки напрочь отсутствовала толерантность к алкоголю, я не находила даже крупицы толерантности к чему бы то ни было.

— Нино, может, мы с тобой сходим сегодня в театр? — чопорно улыбнулась она.

Я в этот момент пошатывалась из стороны в сторону, и в моих волосах гнездились колтуны, потому что Ник целые сутки елозил меня по кровати. — Что-то не хочется, Валька Григорьевна.

— Как ты меня назвала?

— Простите. Валя. Валя Григорьевна.

И вдруг лицо ее изменилось, вместо жалости выразилось раздражение, и она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и меркантильности.

— Я не понимаю, что вообще тебя волнует? Тебе что, нравится сидеть без дела, без хобби, и только тратить деньги моего сына?

Да, вот такие мещанские интересы из кухонных мирков иждивенок. Вы раскусили меня, дорогая Валька.

Глава 59

Я сидела в коридоре на ковре, как кукла, с вытянутыми ногами; канделябры высвечивали угрюмые прямоугольники дверей, но я не знала, куда хочу идти. Я искала в этих воспоминаниях себя, кайфовала, а тут как будто бы насытилась этим нескончаемым повторением и больше не знала, чего именно ищу. Переживать молодость — зачем? Извлекать жизненные уроки? Терапия запутала меня. Я прикоснулась к голове, которая отчаянно болела. В памяти крутились обрывки впечатлений, лоскуты воспоминаний.

Тут мой блуждающий взгляд зацепился за красную дверь, ту самую, которая попадалась мне уже несколько раз, и я поняла: сегодня — тот самый день, когда пора наконец узнать, что там. Я внутренне подобралась, вскочила на ноги и сделала осторожные шаги. «Не нужно», — шепот был едва различимым и не принадлежал Николаю Васильевичу, через секунду я уже и не была уверена, что слышала его, а не померещилось. И только когда он повторился, я узнала голос, который, без сомнения, принадлежал мне самой. Произошедшее напугало меня, тут уже можно потихоньку и с ума сойти с этими сознательными и бессознательными вещами. Это шепчет мое подсознание или я сама? Кто кого пугает? Сжав ручку, медленно, страшась, я потянула ее на себя.

Вдох. Ощущение массивной пустоты со вздохом проникло в самую мою сущность. Я поморгала: такого еще в моих воспоминаниях не всплывало. Огромный зал, стремящийся к богу, — массивные колонны, каменный свод. В самом верху золотились средневековые оконные витражи. Зал чем-то напоминал готический собор, возможно, походил на миланский, в котором я бывала в детстве. Может, это он и есть?

Я не помнила.

— Эй, — позвала я.

Эхо отзывалось в темных углах. Здесь никого не было. На полу валялись цветы, похожие на те, что росли у нас в саду в Ксани, только все они были раздавлены и искалечены, издавали гниловатый запах: он ударил мне в нос внезапно, словно лопнул какойто сдерживающий его пузырь.

Сверху падал какой-то листок. Листок в клетку небольшого формата, вырванный из блокнота или тетради так, что краевые кружочки оторваны наполовину. Истерзанная страница пахла безумием, горем, истиной — я взяла ее в руки и поняла, что она очень тяжелая. Что-то пугающее было в этой непривычной неподъемности тонкого бумажного листа.

Бесконечный хаос букв, недетский, но еще