Нино и её призраки - Анна Теплицкая

— Шени муцели гаскдэс[37], — с милой улыбкой сказала Ия.

— Что это значит?

— Ешь на здоровье, — сказала Ия.

— Ты такая молодец, ты не потеряла язык, — сказал Ник. — Почему ты не говоришь на грузинском, Нино?

— Не хочу, — отозвалась я слегка резковато.

Да потому что его не знаю, я же сто раз тебе говорила. Дома его не слышала, моя мама русская, а родители Ии всю жизнь общаются дома на грузинском.

— Обожаю все грузинское, — сказал Ник и уставился на Ию.

Все во мне перевернулось. Остаток вечера они отчаянно флиртовали. Вот тебе и лучшая подруга. Понятное дело, почему я пью, я слишком чувствительная, и в нашем жестоком мире, где подруги хуже врагов, не могу обходиться без алкоголя. Никто не может.

Втроем мы пешком прошлись по центру: выпили по шоту «Борщ», на Рубинштейна встретили знакомых. Я стала громко говорить, что эта улица давно потеряла все очарование и что теперь все бары на Некрасова, требовала вернуться туда. На этой ноте Ия наконец попрощалась с нами и уехала, а я так обрадовалась, что ее больше нет, что позволила Нику увести себя домой.

Глава 56

Последние дни весны я провела в кабинете Николая Васильевича. Это было восхитительное время, освежившее в моей памяти столько чудесных моментов. Я заново пережила все тусовки, когда нам с Ией было по семнадцать и мы, незамужние дочки богатых грузинских авторитетов, тусовались по всему миру.

Но гораздо больше, чем ценных воспоминаний, было мусорных и пустых; их переживание не приносило мне ничего, а лишь отнимало время. Безыдейная мешанина моего детства и юности стала причиной нарастающей неудовлетворенности. Мне стало ясно, что я общалась с придурками, смотрела плохие фильмы, слушала некачественную музыку, и из головы это не извлечь. Все, что туда упало — осталось навечно, да, припорошенное временем, но пульсирующее и дающее свои ростки. Вычистить весь мусор из головы попросту невозможно.

Я воссоздавала картину прошлого, копалась в нем, думала, что смотрю на все пережитое новыми глазами, а на самом деле прошлое лишь затягивало, отнимало меня у настоящего. Я направляла туда внимание и жизненную силу, а на реальную жизнь не оставалось ничего: ни времени, ни энергии. В чем же смысл этой регрессионной терапии? Прошлое осталось таким, как было, и моя интерпретация ни на что не повлияла. Я лишь смаковала и пережевывала, выплевывала, засовывала обратно, глотала и вновь извергала все это из себя, рассматривая под разными углами. Какой смысл копить и перебирать тлеющие угли своей жизни? Более того, я физически чувствовала, как нечто ценное разваливается на части из-за навязчивого повторения.

— Вот, наконец-то, — в назидание поднял костлявый палец Николай Васильевич. — Теперь вы и сами поняли, что забывать — это дар. Насколько полезно помнить все? — его глаза по-стариковски затуманились.

Николай Васильевич стал рассказывать про своего пациента с гипертимезией. Это необычное состояние нервной системы диагностируется чрезвычайно редко. У него полностью отсутствует избирательность памяти и способность мозга «подчищать» ненужные воспоминания. Это своего рода защитный механизм психики, который помогает структурировать поступающую извне информацию и фильтровать ее. «У гипертимезиков память работает на полную катушку», — сказал он.

— Вот именно. Тогда зачем мы этим занимаемся?

— Секундочку, Нино. Помнить все обычному человеку кажется невозможным, верно? Но человек, обладающий гипертимезией, помнит не только свою биографию, но и эмоции, ощущения, которые он чувствовал в каждый из дней. В них и кроется ключ. По логике, люди с таким заболеванием должны сойти с ума от переизбытка информации, от эмоциональных взрывов. Но вы, Нино, вы должны проследить, за счет чего проживаете чистую эмоцию. Не хвататься за ложные представления, а помнить, что на самом деле важно.

Что мне было важно? Я больше не знала. Почемуто сильно цепляли воспоминания из раннего материнства, хотя то время я практически не помнила, ходила все время как на автопилоте. Вот я беременна и напугана, Алексей Александрович гладит мой раздувшийся живот. «Я боюсь, — говорю. — Мне так страшно еще никогда не было». Он отвечает: «Мы справимся вместе. Ты не одна, я всегда буду рядом», — и целует меня везде, где только можно.

Вот уже маленький Давид сидит в большой ванне на коврике, на котором, помимо него, устроились аквалангист, рыбки и большая атлантическая черепаха. Он увлечен механическим крабом, берет его одной рукой и стучит им о гладкую эмалевую поверхность, произносит протяжные звуки и безмятежно улыбается беззубым ртом, как только замечает мой внимательный взгляд. Мне так нравились грузинские имена, я хотела назвать сына Давидом из-за приятных ощущений из детства. Алексей Александрович поворчал для вида, но уступил. Сказал, что следующего назовет сам. Я была уверена, что никакого следующего не будет, поэтому согласилась.

— Я дома! Купаетесь? — Алексей Александрович заглянул в ванную. Мы не слышали, как он пришел домой, из-за плеска воды.

— Купаемся.

Датоша как раз пытался запихнуть правый глаз крабика как можно глубже себе в рот.

Алексей Александрович достал ребенка из ванны, бережно завернул в полотенце и понес в детскую. Спустив воду, я поплелась следом. Навалились утомление, изнеможение, какая-то обреченность. Уставшая молодая Нино не могла радоваться этим семейным сценам, она хотела спать, принимать ванну, есть мацони с вишневым вареньем и смотреть сериал. Но взрослая я была потрясена: Алексей Александрович пел Датоше, а тот смотрел на него, приоткрыв маленький ротик. Муж пел плохо, но его глаза сияли, и малыш чувствовал эту брутальную отцовскую нежность. Они выглядели на редкость умилительно, оба на одно лицо, одинаковые большие зеленые глаза, взъерошенные волосы, ямочки на щеках. Только одна голова большая, а другая маленькая. Вот оно, счастье. В моменте его не видно, но Николай Васильевич прав, стоит сохранить его и рассмотреть попозже, вот тогда оно озарит жизнь смыслом.

В другом воспоминании я вожу с маленького Датошкой за ручки. Он крепко держится своими кулачками за мои большие ладони. Его боди расстегнуто и полы развеваются, как будто он ситх в маленьком плаще. Он пыхтит. Мы ходим так часами, и молодая я изнемогаю от скуки. В такие бесконечные моменты я размышляла о тщетности и напрасности своей жизни, думала о том, что могла бы сейчас тусоваться с Ией или строить карьеру, как Алиса. Что вместо этого делаю я? В полусогнутом виде наматываю круги