Нино и её призраки - Анна Теплицкая

по квартире. Взрослой мне отнюдь не казалось это испытанием, напротив, я наслаждалась ощущением, что маленький человек видит во мне весь смысл существования. В этот момент Датошка протянул ручки, схватил миску с фруктами, она упала на пол и разбилась. Молодая Нино чувствовала, что разбилась и она сама.

— Дети важны, это понятно, — сказала я Николаю Васильевичу.

— Не просто важны. Эта дверь нужна, чтобы вы помнили, как долго тянется день, когда у тебя маленький ребенок. Но этого мало. Сохраните воспоминания. Навсегда. Они — ваш ориентир, вас все время сносит не туда.

Он был прав. Я опять стала выпивать. Только раньше я пила, чтобы выскочить из запутанного настоящего, а теперь — чтобы не застревать в прошлом. Чтобы миновать обе эти чаши, пришлось пить в два раза больше. Теперь я вливала в себя все, что попадало под руку: кларет и бургундское, баварское пиво и кьянти, купажированный скотч и грузинскую чачу, Шато д’Икем и шампанское.

Одно из воспоминаний отдалось неприятным эхом. Я проснулась разбитая, на часах шесть двадцать, Матвей по правую руку, Давид поперек кровати. Алексей Александрович шуршит в ванной: пшик одеколона, похлопывание по щекам, сдержанный чих, вот он включил электробритву. Эти звуки я слышу так, будто он не в другой комнате, а мы пишем чистый, многократно усиленный, звук в студии. Громкий хлопок дверью. Тут же просыпается пятилетний Давид, затем годовалый Матвей. Давид подпрыгивает на кровати, группируется и приземляется на корточки, как человек-паук, будто никогда и не спал. Матвей заливается рыданиями. Моя голова раскалывается. Я чувствую себя так, будто не спала пару лет — в зеркале побитая жизнью женщина, отекшая, с овальными синяками под глазами, с грязной кичкой на голове — фирменным крестом всех молодых матерей. Свежевыбритый Алексей Александрович сияет, как звездочка на его погоне, смотрится в зеркало, говорит, как ни в чем не бывало:

— Уже проснулись?

— Встали, — шиплю я.

Он чмокает меня в щеку, не обращая внимания на мой ужасный внешний вид. Наверняка и пахнет от меня так себе. Я взрываюсь:

— Ты ничего не хочешь сказать?!

— Что?

— Ну хотя бы: «Извини, милая!» — За что?!

— Да за то, что ты громыхаешь здесь, как недорезанный в берлоге медведь, просыпаются дети, а тебе похер, ведь ты сейчас развернешься и свалишь на работу!

— Нино, ты просто не выспалась.

Я дозированно рассчитала, сколько капелек сарказма просочится в мой голос:

— Да ты что?! А почему интересно?

— Я здесь ни при чем. Хватит все валить на меня.

Я уже не могу утром и душ принять?

— А я почему не могу, черт тебя дери?

— Не знаю я почему. Дождись няню и иди в душ.

Кто мешает?

— А почему я должна ждать няню, которая придет в десять утра, а ты можешь мыться в любое время суток?

— Потому что ты мама, работа у тебя такая.

Он поправил воротник рубашки, а у меня защипало в глазах. Мы с ним выглядели как инь и янь: я уставшая и злая, из одной груди сочится молоко, потрясающий пеньюар, который раньше свободно обволакивал мое стройное загорелое тело, теперь еле прикрывает полные ляжки в струящихся белых растяжках, мой муж, свежий и раскачанный, смотрит на себя в зеркало с довольным прищуром. Надо бы уравнять наши позиции.

— У тебя не работа, а название одно! — злобно проговорила я. — За все платит мой отец! И живем мы в подаренной им квартире.

— Как тебе не стыдно!

— Мне стыдно? Тебе должно быть стыдно! Но видно — ни капельки, если так сложно просто сказать: «Извини!»

— Да пошла ты, Нино.

Он поцеловал Матвея, который успел успокоиться и теперь радостно хлопал в ладоши, потрепал Давида по голове, и, не взглянув на меня, быстрым шагом вышел из квартиры.

Я залилась слезами. Дети, моргая по очереди, смотрели на меня. Обида копилась внутри, я ощущала ее распирающим комом, от которого становилось тяжело дышать. Мое горе напиталось коллективной многовековой обидой всех женщин на Земле — мне было жалко в первую очередь себя, но и каждую, которая однажды поверила в пустые обещания. Обидно за то, что мы должны сидеть дома с детьми, хоть и любимыми, за то, что настоящая жизнь любого мужчины — на работе, и ничего с этим не поделаешь, и если они появляются дома, то ведут себя как приглашенные статисты. Все то время, что эти неусыпные вояки дома, они готовятся к работе. Дом им для того, чтобы отдыхать, а нам, женщинам, — для того, чтобы работать.

— Ты же обещал, что я никогда не буду одна, — завыла я в пустоту.

Две пары глаз настороженно наблюдали за мной. Датошка достал из миски печенье, протянул Матвею, подошел и обнял меня, уткнувшись в шею:

— Извини нас, мама. Извини! Ты не одна, я с тобой.

Я заревела еще пуще, сжимая его крохотное, но уже такое крепкое мужское плечо.

— Я тебя люблю малыш, не бойся. И ты меня извини, я не должна плакать.

Он утер маленькой ладошкой мои мокрые глаза и обнадеживающе улыбнулся:

— Хочу хлопья.

Я посадила мальчишек на диван перед телевизором, сама открыла холодильник, достала бутылку вина и сделала два больших глотка — слезы высохли, и это показалось мне самым быстрым решением проблемы.

Затем я окунулась в свои детские воспоминания, и это было до безумия непривычно. В состоянии детства мозг работает совершенно по-другому. В одной из дверей мама насыпала мне полную миску хлопьев, а я засмотрелась на рекламу и, только когда подошла к столу, увидела, что вялые хлопья тонут в молоке. Такое я есть не собиралась. Но и мама могла обругать меня за то, что я перевожу продукты; в нашем доме такое было не принято. Поэтому я решила замести следы, выкинула миску с молоком прямо в мусорное ведро. Не знаю, о чем я думала. Естественно, молоко разлилось, а миска разбилась, и мама, быстро обнаружив следы преступления, кричала втрое сильнее, чем если бы я просто перевела хлопья.

В другой двери мне два года и на меня надели пижаму с акулами. Сначала я их не замечала, а потом, в тот самый момент, когда подносила ко рту детскую поилку, увидела огромные пасти на рукаве. Я завопила, потому что была уверена, эти острозубые существа, угнездившиеся на моей пижамке, набросятся на меня и разорвут