Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

башкой, зашипела, словно поддатая водой каменка в бане, и, сверкнув чешуйчатыми кольцами, скрылась в черной, подернутой ряскою болотной водице.

– Нгыленко, – кивая на змею, улыбнулся черноглазый, словно хвалил свою кошку. – Хой.

Нгыленко – надо же, какое имечко… Или это так всех этих змей кличут? Жаль, не спросить – язык сир-тя, конечно, чем-то походил на речь народа ненэй ненэць, атаман даже понимал некоторые слова, но, увы, общий смысл разговора терялся. Жаль, не учил, жаль… была ведь возможность, сел бы вместе с девками – с Устиньей, с Настей…

Эх, Настя, Настя… где же тебя держат-то, дева?

Между тем, проводив взглядами змеюгу, парни вновь заговорили о девках – о ком же им еще говорить? Все кивали на тот берег, а десятник Кар-Имбр что-то такое рассказывал, делая недвусмысленные жесты и похотливо щурясь… Потом, кивнув на маячившую в болотной дымке деревню, что-то быстро спросил у черноглазого.

Тот, закусив губу, чуть подумал… и отрывисто произнес:

– Синид, ракус… русед… хой! Выхан.

– Русед ой выхан? – немедленно переспросил Кар-Имбр.

– Выхан. Выхан, ойд.

Слова заклинания показались атаману знакомыми, где-то что-то подобное он уже слышал… Эх, Маюни бы сюда! Да и Настя, верно, кое-что поняла бы.

Заявившийся вечером Карасев выглядел куда лучше, нежели вчера, после бега. Розовенький, довольный – видать, выполнил на сегодня норму, никто не мешал.

В келью шли не спеша, болтали, предатель зачем-то жизнь свою прежнюю вспоминал, Оку-речку…

– У Витовта литовского боярин был такой, Ондрей Истома, а сын его – Истомин Карась, к московскому великому князю отъехал, вот от него-то наш род и пошел…

Услышав такое, Иван едва не захохотал во все горло – ишь ты, родовитый боярин выискался! Да о боярах Карасевых никто никогда и нигде слыхом не слыхивал! Врет Карасище, как сивый мерин, врет!

Вслух, однако же, Еремеев ничего такого не сказал, а, улучив момент, поинтересовался, а умеют ли колдовать юные воины? Они ведь тоже сир-тя, так ведь должны бы, так? Ты-то ведь все тут ведаешь.

– Должны, да не все, – показывая свою осведомленность, важно кивнул Дрозд. – Колдовать – не простое дело, склонности надо иметь. Ну, помаленьку-то многие могут, а вот по-настоящему… ой, не все. В отряде твоем парнишка есть черноглазый, Кай-Ырв зовут. Вот он – может.

– Слушай, еще про Настю спрошу…

– Про деву твою не ведаю, вот те крест! – предатель перекрестился на старую осину, росшую невдалеке от входа в подземелье. – Знаю только одно, что жива. А тебе вот что волхв великий передать велел: через два дня – праздник Двух солнц, так что готовься – посвящение твое будет. Так что готовься, атамане, готовься. Коль удачно все пройдет, будешь, как царь жить, а коли нет… увы, прямо скажу – не сносить тебе головы… да, верно, и мне вместе с тобою.

Через день атаман снова привел молодых воинов на болото, черноглазый Кай-Ырв вновь кормил свою змеюгу Нгыленку, парни хохотали, друг дружку подначивали, десятник Кар-Имбр, цокая языком, показывал на маячившую вдали деревню, хвастался, потом подошел к черноглазому…

Иван навострил уши.

– Выхан, ракус, синид.

– Выхан, ракус, синид, – атаман на всякий случай повторил про себя заклинание.

Под ложечкой как-то нехорошо ныло, к недобру. Что еще эти чертовы колдуны удумали?

А поданное к ужину мясо не ел – в простыню завернул аккуратненько да меж ветвями осины запрятал – пущай пока полежит, вдруг для чего и сгодится. Прежде, чем к дереву броситься, Дрозду сказал, мол, приспичило срочно. Переветник лишь рукою махнул – бывает.

Смеркалось, в быстро темнеющем небе загорались первые звезды, и колдовское солнце повисло над рекой тусклой сиреневой луною, истинный же месяц – серпом – скромненько притулился рядом.

Капище располагалось на самом краю селения, у леса, просто так поблизости появляться запрещалось, за чем зорко следила стража, и Еремеев, бегая с молодежью, всегда делал в том месте круг, и толком ничего разглядеть не мог, как ни старался.

Языческий храм, невеликий и неброский издали, вблизи производил самое гнусное впечатление, как, впрочем, и положено капищу. Крытый шипастой шкурою, с грудами человеческих черепов по углам, а вместо входа – раскрытая пасть дракона, усеянная острейшими клыками!

Из пасти, из темной утробы капища, тянуло тяжелым запахом крови. Вокруг жарко пылали костры.

Облаченный в длинные одежды, в позолоченном черепе-маске, великий волхв встретил неофита у входа, вся остальная языческая паства – мужчины, женщины, дети – в нетерпении толпились поодаль, явно ожидая чего-то нехорошего. Но самое пакостное было вовсе не это – перед самым входом была разложена мохнатая шкура товлынга, на которой, разведя ноги, сидела какая-то старая бабища, абсолютно голая, желтая, с висящими едва ль не до бедер грудями, кожными складками и крючконосым морщинистым ликом, страшным, как смерть. Ей-богу, и маска-череп смотрелась бы на сей образине куда лучше!

– Хоргой-ервя – великая мать всего здешнего рода!

С почтением поклонившись бабище, пояснил Дрозд:

– Кланяйся, атамане, кланяйся, чай, шея-то не заболит, а голова с плеч скатиться может! И волхву поклонись, не забудь, и великой матери…

Переветник и сам вновь принялся кланяться, низко-низко, потом еще и на колени пал. Лоб бы не расшиб, хороняка!

– Сказал бы, чья она мать… – поклонившись, пробормотал про себя Иван.

Старуха зашипела, словно давешняя болотная змеюга Нгыленко, волхв же, кивнув маской-черепом, что-то сказал.

– Сегодня в жизни твоей знаменательный день, атамане, – Дрозд тотчас же перевел, благоговейно глядя на колдуна, скрытого зловещей маской, лица которого, похоже, не видел никто.

– Тебя нынче примут в великий род Дакха-Кайд… если ты покажешь, что того достоин. Согласен ли ты принять испытание?

Пленник молча кивнул – что ему еще оставалось делать?

– Ты должен стать мужем и сыном великой матери Хоргой-ервя, тем самым родиться снова…

– Это как? – засомневался Иван. – Что я должен с этой старухою делать?

– То же, что и с любой другой женщиной, – Карасев осклабился и почесал грудь. – Усердно и на виду у всех. Что поделать, такой уж обычай…

– Ни хрена себе…

– Тихо! Волхв говорит, допрежь того, как ты прикоснешься к великой матери и родишься вновь, ты должен убить себя прежнего…

– Нет… просто убьешь того, кого увидишь в храме. Меч возьмешь там же. Отрежешь голову, вынесешь и бросишь ее к ногам Хоргой-ервя! Все, иди! Волхв велит, да и народишко уже устал ждать-то. Потом ведь, опосля всего – пир! Ох, атамане, ты такого пира еще не видел.

– Рад буду посмотреть. Да! Голову-то отрезать – дело небыстрое.

– А никто и не торопит! Волхв сказал, что ты со своей прежней жизнью проститься