Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар

class="p1">Джихан щелкает замком, поворачивается ко мне, и его лицо преображается. С него слетает маска галантного кавалера, обнажая голодного хищника.

— Ну что, красотка… — он приближается, и я отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную стену. — Давай, не стесняйся. Покажи, что там у тебя под этим платьицем.

Он не ждет. Его руки хватают меня за бока, он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую его возбуждение — твердый, набухший бугорок в штанах, который упирается мне в низ живота. Отвращение подкатывает к горлу комом. Это не то. Это совсем не то.

— Джихан, подожди… — пытаюсь я вырваться, но его сила подавляет. Он с легкостью отрывает меня от стены и бросает на кровать. Пружины жалобно скрипят.

— Ждать? Ты шутишь? Я и так ждал всю дорогу.

Он начинает раздеваться. Не снимает одежду, а срывает ее. Куртка летит на пол. Он расстегивает ремень с громким щелчком, молния на джинсах расходится. Его тело… Оно мощное, спортивное, но лишенное той гибкой грации, что у Амира. Мускулы кажутся накачанными, искусственными. Живот не рельефный пресс, а просто твердая плоскость. И вот он стягивает джинсы прямо вместе с трусами, и это…

Это возникает передо мной. Большое, толстое, уже полностью готовое. Оно смотрит на меня, как живое, угрожающее существо. Меня охватывает первобытный ужас.

— Нет, — вырывается у меня, и я пытаюсь отползти к изголовью. — Я передумала. Отстань от меня.

— Передумала? — он издает короткий, хриплый смех и нависает надо мной, загораживая свет от грязной люстры. Его руки хватают меня за лодыжки и резко тянут к краю кровати. — Слишком поздно, детка. Ты сама пришла. Сама захотела. Ты вся горишь, я чувствую.

Он прижимается к мне, его грубая ладонь находит молнию на моем платье и с силой дергает ее вниз. Тонкая кожа рвется с неприличным звуком. Холодный воздух касается моей кожи, и я понимаю, что сейчас случится то, чего я так боялась и… так желала, но с другим.

А сейчас это случится с абсолютно чужим, грубым мужчиной.

— Джихан, пожалуйста… — я начинаю плакать, слезы катятся по вискам, смешиваясь с помадой. — Ты не понимаешь… Я… я никогда…

— Никогда что? Никогда не трахалась с таким кобелём? — он перебивает меня, его рот находится в сантиметре от моего, его пальцы впиваются в мои бедра, раздвигая их. — Вот и отлично, сегодня как раз и попробуешь.

Его вес придавливает меня, я задыхаюсь. Его член, горячий и пульсирующий, упирается в самую интимную часть меня, через тонкую ткань трусиков. Это не возбуждает. Это парализует ужасом. Мое тело становится деревянным, неподатливым, каждый мускул кричит о сопротивлении.

— Расслабься, дурочка, — он хрипит мне в ухо, его дыхание обжигает. — Будет больно только в первый раз.

Первый раз. Эти слова обрушиваются на меня с новой силой. Нет. Только не так. Только не с ним. Это не должно быть так.

Я изо всех сил упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть это накачанное, потное тело. Это бесполезно. Он смеется — коротко, цинично.

— Драться будешь? Мне нравится. Давай. Меня это возбуждает, детка.

Одной рукой он легко ловит мои запястья и прижимает их над головой к кровати.

Его колено раздвигает мои ноги шире. Я зажмуриваюсь, готовясь к худшему, к разрыву, к боли…

И в этот миг раздается оглушительный удар. Не звук, а именно удар — по двери. Дерево трещит, щепки летят внутрь комнаты.

8

Джихан замирает надо мной, его лицо искажается от звериного удивления и ярости.

— Какого хуя?!

Дверь, не выдержав второго удара, срывается с петель и с грохотом падает. В проеме, залитый светом из коридора, стоит он.

Амир.

Он не кричит. Не произносит ни слова. Он просто стоит, и в его позе, в сжатых кулаках, в напряженной челюсти — вся ярость мира. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас горят холодным огнем. Он смотрит на Джихана, придавившего меня к кровати, на мое разорванное платье, на мое заплаканное лицо.

— Султанбаев? — Джихан пытается сохранить наглость, но в его голосе пробивается трещина страха. Он медленно отползает от меня, прикрывая свою наготу.

Амир делает шаг вперед. Всего один. Но Джихан отскакивает к стене, как побитая собака.

— Ты что, не понял, что она тебя не хочет? Вставай. Одевайся. И исчезни, — тишину взрывает голос Амира. Он тихий, низкий, но в нем такая сталь, что Джихан, не говоря ни слова, начинает натягивать джинсы, руки у него дрожат.

Амир не смотрит на него. Его взгляд прикован ко мне. Он подходит к кровати, снимает свою кожаную куртку и накидывает ее на мои плечи. Куртка пахнет им — ветром, дорогим табаком, его кожей. Этот знакомый, мучительный запах заставляет новые слезы хлынуть из моих глаз.

— Тихо, — он говорит мягко, совсем не так, как секунду назад. Его пальцы, теплые и уверенные, касаются моего запястья, все еще зажатого в невидимых тисках страха. — Все кончено. Я здесь.

Он помогает мне сесть, закутывает в куртку плотнее. Я не могу говорить. Я могу только смотреть на него, на его лицо, на котором сейчас нет ни капли насмешки или снисхождения. Только боль. И какая-то дикая, первозданная ярость, которую он с трудом сдерживает.

Джихан, уже одетый, крадучись пробирается к двери.

— Султанбаев, я просто… она сама…

Амир поворачивается к нему. Медленно. И снова не говорит ни слова. Просто смотрит.

Этого взгляда хватает, чтобы Джихан, пробормотав что-то невнятное, пулей вылетел в коридор.

Тишина, которая наступает после его ухода, гудит в ушах. Я сижу на краю оскверненной кровати, дрожа мелкой дрожью, в куртке, которая пахнет спасением.

Амир подходит ко мне, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Его глаза ищут мой взгляд.

— Милана. У тебя что-то болит? Он тебя… Он сделал тебе больно?

Я качаю головой, сжимая края куртки у горла. Нет. Физически — нет. Но внутри все разорвано в клочья.

— Я… я не хотела… — начинаю я, но слова застревают в горле.

— Я знаю, — он перебивает меня, и в его голосе нет осуждения.

Только усталость. Глубокая, беспредельная усталость. — Я все видел. Из окна больницы. Видел, как ты села в его машину.

Я выскочил из палаты и ехал за вами все это время.

Он ехал за нами. Все это время он был рядом. И видел. Видел, как я добровольно пошла на это унижение.

Стыд сжигает меня изнутри жарче, чем любая ярость. Я отворачиваюсь, но он мягко, но неумолимо поворачивает мое лицо к себе.

— Слушай меня, — говорит он,