Великий перевал - Сергей Заяицкий

— Всех их к ногтю, негодяев!

Дежурный врач, случайно взглянув на номер, прибитый к койке, увидал цифру 825.

— Каких это негодяев? — сердито спросил старший врач.

Но раненый, не отвечая ему, продолжал, очевидно, в бреду:

— За богатых людей воюем! Будет ужо всем.

— Это что значит? — спросил старший врач у дежурного, нахмурившись.

— Бредит.

— Да, но такой бред в военном лазарете, вы сами понимаете, недопустим. Изолировать!

Уже почти дойдя до выхода, старший врач почувствовал необходимость дать выход своему волнению и, придравшись к какой-то соринке, начал кричать.

— Это не лазарет! Это хлев! Вы вместо того, чтобы дело делать, только глазами хлопаете!

Дежурный побледнел.

— Я прошу вас помнить, что я не мальчишка...

— А вы не забывайте, что вы на войне, где существует дисциплина. Чтоб все было в порядке! Всех под арест посажу!

И он вышел из барака, метнув кругом грозный взгляд.

Дежурный врач промолчал, но по тому, как дрожали у него руки, видно было, что слова старшего врача его глубоко оскорбили.

В пять часов вечера к особой платформе плавно подошел и остановился царский поезд, весь состоявший из синих блестящих вагонов.

На платформе стояло все местное начальство, держа руку у козырька фуражки.

Задняя стенка последнего вагона-гаража откинулась и два автомобиля плавно спустились по ней на землю.

На эвакуационных пунктах царило волнение, сестры и санитары в белоснежных халатах обходили раненых, одетых тоже в чистое белье.

Бараки были по возможности прибраны и проветрены. Раненые отнеслись к предстоящему посещению по-разному. Одни радовались тому, что можно будет дома похвастаться — царя видел. Другие хмурились и потихоньку делали свои замечания.

— Небось, как царю-то приехать, все чистое выдали, а так в грязи лежи.

Тяжело раненые лежали равнодушно, и видно было, что никакой царь не может уже их интересовать. Слишком много довелось им испытать!

Дежурный врач барака № 9 постарался, и в его бараке ни к чему нельзя было придраться.

Когда в дверях показалась, наконец, знакомая всем по портретам фигура царя, за которым шел старший врач и свита, дежурный врач подошел, отдал честь и отрапортовал.

Царь с усталым видом обходил барак. Когда старший врач, забегая вперед, обращал его внимание на какое-нибудь достоинство госпиталя, царь насмешливо щурил глаза.

Раненые провожали группу посетителей долгими любопытными взглядами.

Около одной койки царь остановился.

— Красивый парень, — сказал он.

Раненый открыл глаза и устремил на говорившего тяжелый воспаленный взгляд.

— Тебе первая пуля, — пробормотал он вдруг.

Старший врач посмотрел на номер и побледнел.

Это был раненый № 825.

— Тяжелый случай, бред... а вот ваше величество обратите внимание...

Но царь продолжал смотреть на раненого.

— Ты меня должно быть за немца принял... Ты знаешь, кто я?

— Царь!

— Ну, так как же?

Раненый тяжело задышал.

— Тебе первая пуля, — опять пробормотал он.

Царь пристально и долго глядел в пылающие почти безумные глаза. Вдруг он вздрогнул, нахмурился и отвернулся.

— Здесь тяжело дышать, — произнес он, — мне душно... у вас плохая вентиляция...

И он быстро вышел из барака, не слушая, что говорит дрожащим голосом старший врач.

Дежурный врач насмешливо посмотрел им вслед.

— В другой раз будьте немножко повежливее с вашими подчиненными, г. доктор, — прошептал он, — пожалуй «Владимир»-то ваш теперь плакал!

После этого он подошел к № 825.

Но тот уже снова впал в забытье, а соседи по койкам, слыхавшие весь разговор его с царем, обсуждали сказанные им страшные слова.

В эту ночь раненый № 825 был отправлен с 3-го образцового эвакуационного пункта, но куда, этого никто не знал.

XI. ГРОМ В ФЕВРАЛЬСКОМ НЕБЕ

Как только разошлись гости, Анна Григорьевна послала за Францем Марковичем, дабы совместно с ним обсудить, что делать с Васей. Его последняя выходка вызвала ее чрезвычайный гнев.

Но Франц Маркович так усиленно предался именинному угощению, что теперь лежал неподвижно у себя на постели и держался обеими руками за живот.

— Отвезите меня в Париж, — повторял он жалобным голосом, — я хочу умереть среди родных и друзей.

Вообще Анне Григорьевне на этот раз не повезло. Внезапно в передней послышался звонок, а затем по всему дому разнесся громоподобный бас и звонкий собачий лай.

Это приехал брат Анны Григорьевны, Иван Григорьевич, мужчина лет 50, огромного роста, всегда пребывавший в наилучшем расположении духа. Он почти всю свою жизнь прожил у себя в имении, где главным его занятием была охота.

Анну Григорьевну не слишком радовал приезд брата, ибо он сразу нарушал чинный строй ее дома. К тому же Иван Григорьевич всюду возил с собой Джека, рыжего ирландского сеттера, наводившего панику на любимых кошек Анны Григорьевны. Как только в доме появлялся Джек, кошки немедленно переселялись на зеркальный шкаф и там только чувствовали себя в безопасности.

— А где же именинница? — кричал Иван Григорьевич, шагая, будто слон, по зале, — неужто спит? Эй, Анна, ты спишь?

Но Анна Григорьевна еще не спала и встретила своего брата довольно холодно.

— Ну, как у вас в Москве? — гаркнул Иван Григорьевич, разваливаясь в кресле. Кресло затрещало, и одна из ручек отлетела.

— Ну и мебель, — вскричал с негодованием Иван Григорьевич, отшвыривая ручку в угол, — это карликам на такой мебели сидеть!

Он пересел на диван.

— А где предводитель команчей?

Предводителем команчей он называл Васю, так как тот в детстве очень любил играть в индейцев.

Анна Григорьевна нахмурилась.

— Он ведет себя из рук вон плохо, — сказала она, — то, что он сделал сегодня, превосходит всякие границы.

И она начала рассказывать брату то, что произошло сегодня в гостиной. Иван Григорьевич был чрезвычайно огорчен смертью Степана. Он прервал рассказ сестры и долго выражал свое сожаление, не замечая, что это ей вовсе не нравится.

Но, когда дело дошло до Васиного выступления, Иван Григорьевич вдруг схватился за бока и расхохотался так, что кошки, сидевшие на шкафу, тревожно выгнули спины.

— Неужто так и сказал? — орал он, задыхаясь от смеха, — хо, хо, хо, воображаю, какую рожу состроил генерал.

— Я не вижу тут ничего смешного, — сердито сказала Анна Григорьевна, — мальчишка распустился до последней крайности, в конце концов из-за того, что сестра моя сделала глупость, я не обязана страдать всю жизнь.

Иван Григорьевич постарался было сделать серьезное лицо, но вдруг снова расхохотался с удвоенной силой.

— Нет, каков предводитель команчей, надо его пробрать хорошенько! — И не вынося больше строгого взгляда Анны Григорьевны, Иван Григорьевич помчался в Васину комнату.

Вася сидел за своим столиком весь бледный, ожидая последствий своего преступления.

Вдруг лестница заскрипела под чьими-то тяжелыми шагами, и в дверях появилась фигура Ивана Григорьевича.

— Ты что это, разбойник! — воскликнул он, перекувыркивая Васю в воздухе, — ты, говорят, генералов учить вздумал, — и Иван Григорьевич снова разразился хохотом.

Таким образом, благодаря неожиданным событиям, Анне Григорьевне не пришлось прибегнуть к строгим мерам.

Иван Григорьевич прожил в Москве две недели, и за это время Анна Григорьевна почти не выходила из своей комнаты. Она предоставила дом в полное распоряжение своего беспокойного брата и его рыжего пса.

Однажды Вася, совершая с Францем Марковичем утреннюю прогулку, увидал около мясной лавки толпу женщин, которые что-то кричали, стараясь протиснуться в магазин.

— Вон наша барыня, — кричала какая-то женщина, — у нее чуть насморк, она уже в постели лежит, а у меня простуда во всем теле, а меня небось в очередь посылают.

— Все они такие, господа-то.

— Ничего, будет и на нашей улице праздник.

— Скоро всех их по шапке.

К толпе кричавших женщин подошел городовой с ледяными стекляшками на усах.

— Кого это по шапке? — cпросил он строгим тоном.

— А вот узнаешь!

— Ишь, поперек себя шире.

— Проходи, дяденька, важный какой, страсть.

Городовой отошел, махнув рукой, а женщины продолжали кричать и браниться, переминаясь с ноги на ногу от крепкого февральского мороза.

В этот день, поднявшись на чердак, Вася застал Федора в большом волнении:

— Ну, — сказал он, — недолго мне здесь сидеть. Дело к революции пошло. Маманьке в «хвосте» говорили: подожди, говорят, скоро и царю крышка и всяким так генералам! А без генералов и войны не будет!