Великий перевал - Сергей Заяицкий

Однажды, в конце февраля, Васин учитель, Иван Васильевич, ходивший к Васе каждый день, придя на урок, после своей обычной фразы: «Ну-с, что у нас сегодня?» — вдруг сказал:

— А в Петербурге-то происходят стычки между народом и полицией.

— Вы думаете, что начинается революция? — спросил Вася с волнением.

— Поживем, увидим, — отвечал учитель.

Больше Вася от него ничего не добился.

На следующее утро Вася услыхал какой-то шум в переулке. Подбежав к окну и отдернув занавеску, он увидел множество людей, громко кричавших что-то. Один из толпы нес палку с привязанным к ней куском красной материи. У ворот тетушкиного дома столпилась вся прислуга. По переулку шныряли взад и вперед мальчишки. Они кричали, свистели и тоже размахивали какими-то красными лоскутами. С грохотом пронесся грузовик, битком набитый солдатами. И на грузовике тоже развевался красный флаг.

Вася быстро оделся и побежал узнать, в чем дело.

В столовой Вася увидал какого-то господина с седой бородой, в сером пиджаке, как будто с чужого плеча. Вася с изумлением узнал генерала. Он взволнованно говорил Анне Григорьевне:

— Они теперь решили свести со мною счеты. Вы знаете генерала Семенова? К нему ворвались сегодня утром, сорвали с него погоны и этими погонами стали бить его по щекам. Хотели даже убить. К, счастью, явились на выручку какие-то другие солдаты, и его пока просто держат под домашним арестом, но я, знаете ли, не хотел подвергать себя такому же риску, и решил явиться к вам и просить вас разрешить мне пока остаться у вас. Чорт знает, что делается!

Анна Григорьевна была мрачнее тучи. Она никак не могла никого дозваться, так как вся прислуга, не исключая и Дарьи Савельевны, была за воротами. А по переулку шли все новые и новые толпы, и от времени до времени с громом проносился грузовик. Старый дом весь содрогался и стекла в окнах звенели.

Вася побежал на чердак, чтобы поговорить с Федором, но астрономическая комната была уже пуста!

— Батюшки-светы, — закричала Феня, вбегая в сени, — городовых забрали! Ведут словно они тебе мазурики! А царь, говорят, сел на корабль и был таков. И никто не знает, куда укатил!

Васе очень хотелось пойти на улицу, но об этом нечего было и думать, так, как Франц Маркович не отходил от него ни на шаг.

— Неужели, — говорил Франц Маркович испуганно глядя в окно, — я приехал в грубую Россию, чтоб погибнуть на гильотине, как некогда погиб мой предок... О!.. Недаром все родные убеждали меня не ехать! А я, безумец, пренебрег их мудрыми советами! Кошмар! Кошмар!

Из комнаты Анны Григорьевны на цыпочках прошла Дарья Савельевна.

— Вы тут пожалуйста не шумите, — прошипела она Васе, — у Анны Григорьевны мигрень по случаю, что государь отрекся... Ох, горе, горе! Такой особе, как ваша тетушка, такие события переживать большой труд-с... Вы, конечно, утешить ее не можете, потому что вы шалун-с... а должны всячески горевать-с... А не пялить глаза на красные тряпки-с... коли вы впрямь дворянин-с...

Дарья Савельевна повела носом, желая всхлипнуть, и не успев в этом, удалилась в свою комнату.

Вася оглядел полутемный зал.

Предки с изумлением смотрели из своих золотых рам на развевающиеся за окном красные флаги.

Строй, созданный столетиями, разрушился в несколько дней.

XII. УЛИЧНЫЙ МИТИНГ

Недели через две после начала революции, когда все понемногу утихло, Вася отправился с Францем Марковичем на прогулку.

Был ясный мартовский день, солнце сияло над Москвой, и по голубому небу плыли большие белые облака. По улицам текли ручьи, и, еще голые, деревья садов отражались в огромных лужах. Франц Маркович беспокойно оглядывался по сторонам. Навстречу попалась толпа каких-то мастеровых, они шли с красными флагами и пели марсельезу. Франц Маркович несколько успокоился, услыхав свой национальный гимн, но все-таки он, повидимому, чувствовал себя не в полной безопасности на московских улицах.

На Арбатской площади Вася увидал группу людей, толпившихся у памятника Гоголя. Какой-то человек, прицепившись к памятнику, говорил речь; Васе очень захотелось подойти послушать, но Франц Маркович решительно воспротивился.

Но судьба благоприятствовала Васе. Какой-то мальчишка, с необыкновенно большой головой, выскочил из переулка и со всего размаха налетел на Франца Марковича, больно ударив его головой прямо в живот, Франц Маркович согнулся, вскрикнул от неожиданности и дал мальчишке подзатыльник. Тот мгновенно отскочил от Франца Марковича и помчался дальше. Инстинктивно француз схватился за карман. Часов не было! Испустив вопль негодования, размахивая палкой, бросился он вслед за мальчишкой.

Вася, воспользовавшись случаем, втерся в толпу и постарался, как можно ближе, пробраться к памятнику.

Толпа была самая разношерстная. Тут были и мастеровые, и кухарки, и хорошо одетые молодые люди, и солидные господа в меховых шубах и бобровых шапках.

— Итак, граждане, — кричал оратор, — вы видите, что мы должны довести войну до победного конца и что наша святая обязанность всячески поддерживать Временное Правительство, наш лозунг — война до победного конца!

Какой-то господин, стоявший рядом с Васей, крикнул:

— Браво, браво!

Толпа зашумела, загудела, но внезапно на смену первому оратору на памятнике появился другой, — с очень суровым лицом и нахмуренными бровями.

— Товарищи, — крикнул он, — не верьте, война нужна только тем, у кого есть текущие счета в банках, им война приносит доход, они высасывают из народа последние соки. Сотни тысяч рабочих и крестьян погибают в окопах для того, чтобы фабрикантам и банкирам легче было устраивать свои делишки.

— Довольно, — крикнул господин в богатой шубе, стоявший рядом с Васей, и махнул тросточкой с золотым набалдашником.

— Нет, пусть говорит, — раздались другие голоса.

— Товарищи, — крикнул оратор, — пока власть не перейдет всецело к Совету Рабочих и Солдатских Депутатов...

Толпа загудела. «Долой, долой», кричали одни; «верно, товарищ», — кричали другие. Крик толпы заглушал голос оратора.

Вася услыхал новое слово, повторяемое всеми — «большевик, большевик».

Шум все усиливался. Оратор вдруг собрал все силы и крикнул, заглушая гул толпы:

— Долой войну!

Этот крик был подхвачен очень многими. Вася вдруг почувствовал, как его охватывает восторг толпы, он словно растворился в ней и ощутил себя маленькой частицей какого-то огромного механизма.

— Долой войну! — кричал он, размахивая руками.

Господин в богатой шубе сердито застучал палкой по талому снегу и крикнул Васе.

— Стыдитесь, молодой человек, судя по платью, принадлежите к приличной семье, а ведете себя, как хулиган!

Вася хотел было что-то крикнуть в ответ, но кто-то ударил его по плечу. Это был Федор. Он весь так и сиял, словно расцвел на весеннем солнце после своего долгого заключения на чердаке.

— Слышал? — спросил он у Васи.

— Слышал, — отвечал Вася.

— Хорошо, брат, свободно, и, помяни мое слово, скоро все солдаты с фронта побегут. А как же это тебя одного-то отпустили?

— Я от француза убежал, — с гордостью ответил Вася.

— Ну, убежал, так айда со мной, я тебя в одно местечко сведу. Ох, уж и речи там говорят! Небу жарко!

Вася с восторгом согласился.

Они пробились сквозь толпу на тротуаре и зашагали через площадь по направлению к Воздвиженке. Но внезапно перед ними выросла фигура Франца Марковича. Он был красен, как рак, и сердито вытирал платком потное лицо.

— Куда ты пропал, негодяй? — крикнул он Васе, — я тебя запирать буду в комнате!

Федор смерил француза презрительным взглядом и произнес:

— Теперь не такое время, чтобы запирать!

— А ты кто такой! — яростно воскликнул Франц Маркович.

— Я большевик, — отвечал Федор, повидимому, не совсем ясно сознавая значение этого слова.

Но на француза это произвело страшное впечатление, он отскочил в сторону, схватил Васю за руку и рысцой пустился с ним прочь от Федора.

— Я еще за тобой приду, — крикнул Федор вслед Васе.

— Ладно, — крикнул ему в ответ Вася.

Восторг, охвативший его в толпе, продолжал волновать его, и он с радостью чувствовал, что уже совершенно не боится толстого француза.

XIII. НЕИЗВЕСТНЫЙ

В госпитале при одной из Киевских тюрем имелся изолятор, куда обычно клали только самых важных преступников, осужденных на одиночное заключение.

В этом изоляторе уже месяца три лежал молодой солдат, присланный с Юго-Западного фронта с очень тяжелыми ранениями. При нем была сопроводительная бумага на имя коменданта тюрьмы следующего содержания:

Совершенно секретно.

«Препровождаемый при сем раненый рядовой (фамилия и имя неизвестны) должен быть помещен в глухом изоляторе, так как бред его носит характер смущающий окружающих. В случае его выздоровления, немедленно сообщить о нем в охранное отделение для выяснения его личности. По выздоровлении на свободу не выпускать.»