Великий перевал - Сергей Заяицкий

— Ступай, Дарья Савельевна, — со вздохом сказала Анна Григорьевна, — видно, надо запасаться терпением, да, слава богу, недолго еще терпеть осталось, говорят, скоро опять будет восстановлена монархия.

Когда Петр передал Степану свой разговор с Дарьей Савельевной, тот только презрительно свистнул и поправил на груди красный бант.

XV. НОВЫЕ СОБЫТИЯ

Степан остался жить в доме Анны Григорьевны. От Федора он узнал, как тот сидел на чердаке, спасаясь от призыва, и как Вася не выдал его. Федор считал Васю «своим», и Вася этим очень гордился. Степан тогда стал относиться к Васе гораздо дружелюбнее, тем более, что и прежде они были очень дружны между собой.

Вася теперь чувствовал себя много свободнее. Анна Григорьевна почти не выходила из своей комнаты, а Франц Маркович как будто даже стал побаиваться Васи, увидав однажды, как он запросто беседовал на дворе со Степаном.

От Степана Вася узнал много интересного. Степан рассказал, как он был ранен, как, потеряв равновесие, он упал в реку. Как он поплыл, несмотря на тяжелую рану, как ударился головой о лодку, плывшую по течению, как взобрался он в нее с великим трудом и как тут потерял сознание. Что было потом, Степан не помнил. Вероятно, лодку заметили с берега, а, может быть, течением выбросило ее на берег. Он очнулся только в госпитале, но помнит все время проведенное там как сквозь сон. Смутно вспоминалось ему лицо царя и его разговор с ним. Рассказал он Васе и о том, как сидел в Киевской тюрьме, как засадили его в «мешок» и как неожиданно освободила его революционная толпа.

Федор тоже принимал участие в этих беседах. Он все беспокоился, что война не кончается, но Степан всякий раз отвечал ему:

— Погоди, поумнеть еще не успели.

Шел уже апрель. Однажды вечером, когда Анна Григорьевна собралась ложиться спать, дверь в ее комнату с шумом распахнулась и на пороге появился Иван Григорьевич в сопровождении Джека.

Увидав кошек, мирно дремавших на диване, Джек стремительно бросился на них. Произошла ужасная суматоха, кошки шипели, Джек лаял.

— Возьмите собаку, — кричала Анна Григорьевна вне себя.

— Джек, тубо, — ревел Иван Григорьевич.

Наконец порядок был восстановлен.

— Ну-с, сестрица, — сказал Иван Григорьевич, тяжело опускаясь в кресло, — можете меня поздравить, мужички меня из имения выгнали.

— Как выгнали? — строго спросила Анна Григорьевна.

— А очень просто: приходят ко мне три бороды и объявляют: так мол и так, мы тобой очень довольны, а только лучше выметайся, парни наши народ молодой, глядишь, и обидеть могут. Это ведь у них известная система друг на друга валить. А нужно сказать, что у нас в уезде уже две усадьбы спалили. Ну, я подумал, подумал, да и дал тягу. Спасибо, что предупредили. Хочу теперь в Питер съездить, посмотреть, как там дела. Здесь в Москве ни чорта ни у кого не добьешься, а там все-таки к власти поближе. Вот только одному ехать скучно. Может быть предводителя команчей со мной отпустишь?

— Пожалуйста, сделай одолжение, он тут совсем от рук отбился.

— С большевиками компанию водит, — с сокрушенным вздохом ввернула Дарья Савельевна.

— С какими большевиками?

— Да вот со Степаном, с сыном Петра.

— Да ведь Степан убит.

— Разве такого убьют, живехонек, теперь здесь народ смущает.

— Так, так! Ну, ладно, завтра махну в Питер. Все там узнаю. Или опять заживем попрежнему, или... — и Иван Григорьевич сделал жест, словно давал кому-то по шее.

На следующий день он с Васей выехал в Петроград.

Поезд был переполнен. Места брались с бою. Благодаря силе и огромному росту Ивану Григорьевичу удалось все же протолкаться и занять место в купэ, сюда же он втащил и Васю. Поезд осаждался на каждой станции целыми толпами солдат. В купэ шли тревожные разговоры.

— Армия бежит, — говорил какой-то нервный интеллигентный господин, — по пути она сметает все. Увидите, что через месяц мы все будем стерты с лица земли.

— Боже мой, какой ужас, — кричала полная дама, — но, может, союзники примут меры!

— Никаких мер принять нельзя-с, ибо это стихийное бедствие, а все из-за того, что разрешили солдатам чести не отдавать офицерам! А солдат как рассуждает? Не нужно чести отдавать, стало быть, и по физиономии бить можно.

В это время в купэ ворвались несколько солдат.

— Эй, буржуазия, потеснись маленько!

Все потеснились и разговоры сами собой замолкли.

В Петрограде Иван Григорьевич остановился у своего знакомого, бывшего камергера. Целый день он бегал по городу, а вечером возвращался мрачнее тучи.

— А ну их к дьяволу, — сказал он, наконец, Васе, — поеду в Африку на львов охотиться!

В этот вечер Иван Григорьевич и Вася шли по улице, ведущей к вокзалу. Огромная толпа запрудила и тротуар, и мостовую.

— Что это тут еще стряслось, — ворчал Иван Григорьевич, — не сидится им дома.

Город в этой части почти не был освещен. Улицы казались поэтому жуткими и мрачными.

Вдруг толпа заволновалась и загудела. От вокзала медленно двигались два грузовика. На втором из них сиял яркий прожектор, освещая белым светом первый грузовик. Он был битком набит людьми, среди них стоял какой-то человек с красным знаменем в руках. Повидимому, этого человека и встречала громкими криками все разростающаяся толпа.

— Кто это? — спросил Иван Григорьевич у одного из рабочих.

Тот с удивлением посмотрел на него и ответил:

— Ленин.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. ПРИБЛИЖЕНИЕ НОВОЙ ГРОЗЫ

В начале мая Анна Григорьевна получила от управляющего имением письмо такого содержания:

«Барыня Анна Григорьевна! Мужики у нас с ума посходили, говорят, что земля теперь ихняя, грозятся господ извести. Сладу с ними нету.

Вчера телятник сожгли. Приедете, сами удостоверитесь. Слуга ваш

Управляющий был хитер, и возможно, что он просто хотел напугать Анну Григорьевну, так как без господ править имением ему было куда выгоднее. Но, с другой стороны, отовсюду приходили такие тревожные слухи, что нельзя было не поверить письму. Анна Григорьевна, посоветовавшись с Иваном Григорьевичем, в конце концов решила остаться на лето в Москве.

Это было памятное лето в истории России. Армия бежала с фронта. Поезда, шедшие с запада, были облеплены солдатами. Ничто не могло остановить этого бегства. Тщетно разъезжал по фронту Керенский в бывшем царском поезде и с утра до вечера до хрипоты произносил патриотические речи. Солдаты смеялись ему в лицо и спешили покинуть проклятые, залитые кровью окопы. Временное Правительство издавало приказ за приказом. Но приказам этим никто уже не подчинялся.

В начале июля в Петербурге на улицах затрещали пулеметы, и впервые прозвучал лозунг: «Вся власть Советам».

Правда, Временное Правительство сумело удержать на своей стороне некоторые части войск и большевики были разбиты, но это была только чисто внешняя победа. В воздухе пахло грозой, и наиболее осторожные из капиталистов начали переправлять свои деньги в Парижские и Лондонские банки.

С необыкновенной быстротой стали отмежевываться друг от друга два класса. «Война до победного конца», — кричали представители одного класса. «Долой войну, вся власть Советам», — отвечали представители другого. Ясно было, что в самом непродолжительном времени эти классы должны были столкнуться с оружием в руках.

В течение этого лета жизнь Васи сильно изменилась. Почти все время он был предоставлен самому себе.

Франц Маркович, пыхтя от жары, целый день писал в Париж длиннейшие письма, на которые, к своему отчаянию, не получал никакого ответа. По утрам он бегал в консульство, возвращался оттуда крайне взволнованный и еще больше пыхтел от жары.

Анна Григорьевна почти не выходила из своей комнаты.

— Я не хочу видеть зазнавшихся мужиков, — говорила она.

Иван Григорьевич, то и дело, ездил в Петроград.

— Что это ты тащишь? — спросил Вася Федора, встретив его однажды утром на черной лестнице. Федор нее на спине большой мешок.

— Так, хлам всякий набрался, — коротко ответил Федор, а потом вдруг прошипел, — ты смотри, молчи, будто меня и не видал.

Васю это очень заинтересовало, и вечером он решил пробраться на чердак и посмотреть, в чем дело.

Среди разной рухляди на чердаке Вася не нашел мешка, который видел в руках у Федора. Он прошел весь чердак и заглянул в астрономическую комнату. Здесь в углу лежало несколько мешков и стояли два ящика. Вася подошел поближе и осторожно пощупал мешки; они были битком набиты какими-то твердыми предметами. Вася запустил в мешок руку и вытащил большой револьвер. Затаив дыхание, он стал его рассматривать. Ему еще ни разу не приходилось держать в руках настоящий револьвер.