Великий перевал - Сергей Заяицкий

III. ЕЩЕ НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Отряд рабочих осторожно пробирался вдоль стен, держась правой стороны Смоленского бульвара.

Отряду этому было поручено пройти дозором бульвар. Во главе шел Иван Сачков, держа ружье на перевес и поминутно озираясь по сторонам.

Ивану Сачкову пришлось побывать на Японской войне, где он был даже ранен в знаменитом бою под Ляояном. Пришлось также года три провоевать с немцами в последнюю Мировую войну.

Но мысленно сравнивая те войны с этой, происходящей теперь в Москве войной, он находил, что эта война куда страшнее. Там неприятель почти всегда был виден; в атаку шли большими колоннами, подбадривали друг друга криками, здесь было совсем не то. Врага не было видно вовсе, но он мог таиться в каждой подворотне, в каждом слуховом окне, за каждым углом и поворотом. Уже почти совсем рассвело и на окнах безмолвных домов алели лучи зари.

Все эти дома и особняки казались опустевшими и мертвыми. Иван Сачков, монтер по профессии, часто бывал в них, чинил электричество, проводил звонки. Он знал, какая роскошь скрывается за этими стенами, какую беззаботную жизнь вели те, кто жили в этих домах.

Иван Сачков давно уже был революционером. Революционером он сделался на Японской войне; тогда революционерами сделались многие. Он видел, как эксплоатировали народ люди, имеющие деньги или облеченные властью, и эта несправедливость, в особенности там, на Дальнем Востоке, перед лицом смерти, глубоко его потрясла. Впоследствии ему пришлось посидеть и в тюрьме за распространение революционных прокламаций, но и тюрьма не охладила его пыла. Теперь, после Февральской революции, он оказался одним из старейших большевиков и стал усиленно работать, агитируя против Временного Правительства. Когда от слов перешли к делу, он не задумался выступить с оружием в руках.

«Да, — думал Иван Сачков, пробираясь по бульвару, — этакие три дня стоят трех месяцев сидения в окопах, вон там в окне, как будто что-то мелькнуло! Уж не юнкерская ли засада».

В это время сзади загремели выстрелы и послышался грохот бешено несущегося грузовика; наперерез Сачкову пробежал какой-то высокий мужчина и две старухи. Через мгновение эта странная тройка скрылась в переулке, а из грузовика между тем грянул ружейный залп.

Сачков понял, что это могли быть только белогвардейцы, так как автомобиль обстреливался со стороны Сенной площади, занятой красными. Поэтому он и его спутники послали вслед грузовику несколько пуль.

Грузовик скрылся за Зубовской площадью, а Сачков со своим отрядом медленно стал продвигаться дальше.

— Смотри-ка, — сказал вдруг один из рабочих, — мальчишку убили. Ишь, бедняга, валяется!

Сачков остановился и стал присматриваться. По середине бульвара в самом деле неподвижно лежал какой-то мальчик.

— Надо бы его осмотреть, — сказал Сачков, — может ранили только, жалко мальчонку.

И он, оглядевшись по сторонам, быстро подбежал к телу мальчика.

За годы войны он привык одним прикосновением руки отличать убитого от раненого.

— Конечно жив, — проговорил он, — надо бы его на пункт снести.

Перевязочный пункт был наскоро устроен в трактире на Смоленском рынке. Несколько врачей и сестер перевязывали раненых. Врачи молчали и недовольно хмурились. Они на свое несчастье жили в этом районе и вот теперь им пришлось поневоле помогать большевикам.

— Это что за мальчик? — спросил высокий солдат с красным бантом, который был повидимому начальником.

— На бульваре подняли, — отвечал Сачков, — ранен.

Врач осмотрел рану и нашел ее неопасной. Пуля пробила только мягкие ткани. Обморок был следствием большой потери крови.

— Только нам тут с этим мальчишкой возиться не приходится, — сказал начальник Сачкову, — видишь, люди как дрова сложены, глядишь, еще раненых понатащат.

Между тем Вася пришел в себя.

— Ты кто такой будешь? — спросил его начальник.

Вася долго не мог опомниться. Он молча осматривался кругом, не понимая, где он находится.

— Слышишь, — отвечай что ли, ты кто такой?

— Я Стахеев, Василий Стахеев, я живу там в Сивцевом-Вражке.

Начальник свистнул.

— Ишь ты, какая цаца, — сказал он, — знаю я этих Стахеевых, это у них такой домина с садом. Молодчина, Сачков, буржуев спасать начал.

Сачков нахмурился.

— Какой он буржуй, — пробормотал он, — не с детьми воюем.

— Ну, уж он и на дыбы! Только вот что я тебе скажу: здесь у нас места нет, волоки его, куда хочешь, только чтобы здесь его не было.

Вася между тем от слабости впал в какое-то полузабытье.

Он пробормотал только:

— У нас дома никого нет.

— Ладно, — объявил Сачков, — возьму его к себе, а там видно будет.

Сачков жил рядом, в Ростовском переулке.

Когда Вася через час снова открыл глаза, он увидел себя лежащим на широкой деревянной кровати под одеялом из пестрых лоскутов. Он находился в маленькой комнате, обстановка которой была ему совершенно чужда и непривычна. О таких комнатах ему приходилось читать в рассказах, где описывалась жизнь бедных людей; но в действительности ему еще ни разу не приходилось бывать в таких комнатах.

Вместо роскошных картин здесь на стенах висело несколько пожелтевших фотографий и лубочных картинок. Кроме кровати в комнате стоял простой деревянный стол и несколько стульев. В углу стоял еще небольшой шкаф для посуды со стеклянной дверцой.

Посуда эта очень отличалась от той, которая блистала в шкафчиках Анны Григорьевны.

Непосредственно рядом с комнатой была, повидимому, кухня, из которой доносилось шипенье. Очевидно, на сковородке жарили блины или оладьи.

В комнате никого не было. Осмотревшись, Вася захотел было встать, но почувствовал сильную боль в плече и невольно застонал

— Очухался, паренек, — послышался женский голос.

Дверь в кухню приотворилась, и в комнату заглянула худая бедно одетая женщина с добрым болезненным лицом. Из-за нее выглядывала маленькая девочка лет восьми, которая с любопытством уставилась на Васю.

— Где я? — спросил он.

— Ничего, лежи, лежи, — сказала женщина, — ты уж лучше молчи, да не ворочайся, смотри! А то как захлещет кровь, что я с тобой буду делать?

— А вы кто? — спросил Вася.

— Мы Сачковы, — тонким голоском ответила девочка.

— Ну вот, — сказала женщина, — эта тебе все расскажет; она у меня разговорчивая, а то боюсь, оладьи бы не пригорели.

Она отошла от двери и втолкнула девочку в комнату.

Девочка, продолжая смотреть на Васю, подошла близко к его постели и взобралась на стоявший рядом стул.

Сначала они молча смотрели друг на друга.

— А как тебя зовут? — спросил Вася.

Девочка широко улыбнулась и ответила с удовольствием.

— Зовут меня Настей, а тебя как зовут?

— А меня Васей. А кто твой папа?

— Папаня электричество чинит, звонки. Сколько у него всяких молоточков, да клещей! Страсть!

— А сейчас он где?

— А сейчас он из ружья стреляет.

— Он что же большевик?

— Большевик. А ты тоже большевик?

— Не знаю.

— А кто тебя застрелил? — спросила девочка.

— Какой-то солдат с автомобиля выстрелил.

— Папаня сказал, что ты очень богатый.

Вася вспомнил дом тетушки, в котором он жил, как в тюрьме, и ответил:

— Это тетушка богатая, а не я.

В это время в кухне послышались мужские голоса.

— Папаня, папаня, — закричала девочка и побежала в кухню.

«Должно быть это сам Сачков пришел», — подумал Вася.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел, как показалось Васе, необыкновенно высокий человек, повидимому едва державшийся на ногах от усталости.

— Ну, как живем? — спросил он, ставя в угол ружье и тяжело садясь на стул. — Фу, жаркие денечки! Ты, Марья, скорей оладьи-то давай, — крикнул он жене, нам засиживаться некогда. Федор, ступай сюда, посмотри какого я красавчика подобрал. Федор, слышишь что ли?

В это время Марья вошла в комнату, неся в руках миску румяных оладьев. Вслед за нею вошел...

Вася, забыв про свою рану, так и подскочил на постели, но тут же со стоном упал на подушку. Это был Федор, его приятель Федор!

IV. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Как-то утром Иван Сачков вернулся домой и сказал жене:

— Ну, Марья, радуйся, назначили перемирие, победа за нами, пока что воевать кончили. И тебя можно домой отправить, — прибавил он, обращаясь к Васе.

При этих словах у Васи невольно сжалось сердце. За эти дни он уже успел привыкнуть к семье Сачкова. Он вспомнил, каким одиноким и заброшенным он лежал у тетушки в имении, когда вывихнул себе ногу. Эти дни, проведенные у Сачковых, положили какую-то грань между его прошлым и настоящим, и ему не хотелось снова вернуться к прежней жизни.

— А нельзя мне остаться у вас? — робко спросил он Сачкова.