Великий перевал - Сергей Заяицкий

Совершенно секретно.

«Препровождаемый при сем раненый рядовой (фамилия и имя неизвестны) должен быть помещен в глухом изоляторе, так как бред его носит характер смущающий окружающих. В случае его выздоровления, немедленно сообщить о нем в охранное отделение для выяснения его личности. По выздоровлении на свободу не выпускать.»

Бумага эта весьма заинтересовала коменданта. Он несколько раз заходил в изолятор, чтобы послушать, о чем бредит солдат, но тот уже очевидно находился на пути к выздоровлению, так как все время или спал, или просто лежал неподвижно.

Комендант тюрьмы вызвал к себе врача, заведывавшего госпиталем, и сказал ему:

— Как только тот раненый — знаете, который лежит в изоляторе, — вполне придет в себя, немедленно сообщите мне, нам нужно получить от него некоторые сведения.

— Да он уж отвечает на вопросы, — ответил врач, — только почему-то не желает говорить своего имени, вообще удивительно упрямый малый.

Комендант тюрьмы дал знать в охранное отделение, согласно полученному предписанию, и вечером в изоляторе появился маленький человечек в очках и с общипанной бороденкой.

— Имейте в виду, — сказал он, садясь возле койки раненого, — что вы должны правдиво отвечать на все вопросы, иначе вы можете очень повредить себе. Как ваша фамилия?

При этих словах человечек вынул записную книжку и приготовился записывать.

Раненый усмехнулся.

— Фамилия моя Узнавай-Неузнаешь.

— Что за вздор, таких фамилий не бывает.

Человечек недовольно почесал карандашом переносицу.

— Ну, а имя?

— Так без имени и живу, крестить крестили, а имя дать забыли.

Сыщик пожал плечами и пометил что-то в книжечке.

— Где родился?

— На земле.

— Чем занимались до войны?

— Ветер мешком ловил.

Сыщик встал.

— Больше вы мне ничего не скажете? Еще раз напоминаю вам, что вы себе очень вредите.

Тогда раненый приподнялся на локте и сказал с расстановкой:

— Пошел вон, шпик проклятый!

Человечек пожал плечами и вышел.

— Посмотрите, какую ерунду он мне наболтал, — сказал он коменданту тюрьмы.

— Ничего, — отвечал комендант, — посидит в одиночке — образумится, а будет упрямиться мы его в «мешок» запрячем, тогда небось станет посговорчивее.

«Мешком» назывался в тюрьме особый карцер, куда сажали за провинности; он был настолько мал, что человек не мог в нем вытянуться во весь рост.

Через несколько дней врачи нашли, что раненый вполне оправился и что ему незачем больше находиться в госпитале. Его перевели в одиночную тюремную камеру.

Все попытки выяснить, кто он такой, были напрасны; его так и прозвали «Неизвестный».

Комендант, окончательно потеряв терпение, велел перевести его в «мешок». Но на следующий день узник услыхал на улице какой-то странный, глухой шум. Был ясный мартовский день и под ярким солнцем тюрьма казалась еще более мрачной.

Вдруг до слуха узников вместе с неясным гулом стали доноситься звуки военной музыки. Политические заключенные вслушивались в эти звуки и не верили своим ушам.

— Да ведь это играют марсельезу, — говорили они в полном недоумении, — что такое? Что случилось?

А между тем уличный шум уже вливался в самую тюрьму, гулко раздаваясь под каменными сводами.

Щелкнули замки тех камер, где содержались политические узники.

— Товарищи, — раздались голоса, — поздравляем вас, вы свободны! Царская власть свергнута.

Послышались радостные возгласы. Люди обнимались со слезами на глазах. Многие просидевшие в тюрьме долгие годы, едва верили своему счастью.

«Неизвестный» был тоже выпущен на свободу. Полной грудью вдыхал он весенний воздух. Весь Киев сиял и трепетал на солнце. Кругом шумела и гудела толпа.

Освобожденные узники радостно обнимались с родными и друзьями, стоявшими у ворот тюрьмы и ожидавшими их. Гремела музыка, красные флаги развевались на фоне голубого неба. Грохотали грузовики. Промчался автомобиль, над которым развевался флаг с надписью: «война до победного конца».

«Неизвестный» увидел около тюремной стены ведерко с краской и кисть, очевидно брошенные здесь маляром. Он схватил кисть, обмакнул ее в краску и написал на стене огромными буквами:

«Долой войну!»

Проезжавшие мимо на грузовике солдаты выразили свое одобрение восторженными криками. Они остановили машину и, подхватив Неизвестного, втащили его на грузовик.

Грузовик с грохотом покатил дальше.

— Тебя как звать? — спросил один из солдат.

— Степаном, — отвечал Неизвестный.

XIV. ВОСКРЕСШИЙ

Мы оставили Васю в тот момент, когда Франц Маркович схватил его за руку и потащил домой.

Дело в том, что слово «большевик» внушало Францу Марковичу необычайный ужас.

Теперь он был в особенно дурном настроении, вследствие утраты своих часов.

Петр с сияющим лицом открыл им дверь. Вася очень удивился, так как отвык видеть его улыбающимся. Но каково же было его удивление, когда, посмотрев в окно, он увидел на дворе молодого солдата, беседовавшего о чем-то с дворником. У солдата на груди был большой красный бант. Вася, вглядевшись в его лицо, воскликнул в радостном недоумении:

— Да ведь это же Степан, сын Петра!

И он, как был, выскочил на двор.

— Степан, разве вас не убили? — закричал он, подбегая к солдату.

Тот усмехнулся.

— А вот не убили, — ответил он, — убивать убивали, а убить не убили. Ну, а ты как поживаешь, буржуйчик!

— Я вовсе не буржуй, — отвечал Вася, но Степан, повидимому, был увлечен своей новой революционной ролью.

— Ладно, ладно, рассказывай, знаем мы вас, капиталистов, — как увидали, что дело плохо, так все на попятную.

В это время Анна Григорьевна вернулась с Дарьей Савельевной из церкви.

Степан насмешливо посмотрел на нее, не считая нужным поздороваться.

Вася, вернувшись домой, слышал, как Анна Григорьевна спрашивала горничную:

— Что это за солдат там, на дворе?

— А это Степан, Петра сын.

— Разве он не убит?

— Ошибка вышла, ранили его очень тяжело, а убить не убили. Да какой отчаянный, в большевики поступил.

— Ну, я в своем доме большевика терпеть не буду, — сказала тетушка и, строго взглянув на разболтавшуюся Феню, величественно шумя шелковым праздничным платьем, прошла в столовую.

Дарье Савельевне было поручено сказать Петру, чтобы Степан немедленно отправлялся туда, откуда пришел. Дарья Савельевна, не любившая Петра, с удовольствием взялась выполнить это поручение.

Она напустила на себя смиренный вид исполнительницы господской воли и, переваливаясь на своих коротеньких ножках, вошла в буфетную.

Петр убирал в шкаф посуду, то и дело подбегая к окну и любуясь сыном.

— Петр Миронович, — сказала Дарья Савельевна со вздохом, — сыночек-то ваш вернулся и здоровехонек, чай, рады?

Лицо Петра расплылось в радостную улыбку, но он молча продолжал перетирать посуду.

— В гости к родителю пришел, — продолжала все тем же смиренным голосом Дарья Савельевна, — вот хорошо-то! Живет-то ведь далеко, чай в казармах!

— Зачем в казармах, — произнес Петр, — здесь будет жить, при мне.

— Что вы, что вы, Петр Миронович, — как бы испугавшись воскликнула Дарья Савельевна, — да наша барыня его и на порог не велела пускать, он, говорит, большевик, а большевику я у себя в доме жить не позволю.

Петр вдруг с треском захлопнул буфет и, исподлобья посмотрев на Дарью Савельевну, обрезал:

— Теперь никаких таких своих домов нет, и никакого права у нее нет Степану здесь жить запрещать. Теперь революция произошла, господское время кончилось!

Дарья Савельевна скривила рот и постаралась выразить на лице глубокую обиду за барыню.

— Бог вас накажет за эти слова, Петр Миронович, — сказала она сокрушенным тоном.

— У бога поважнее дела есть, — сурово возразил Петр и вышел из буфетной.

Дарья Савельевна поспешно покатилась к Анне Григорьевне; в душе она радовалась, что ее давнишний враг Петр, наконец-то, попадет в немилость к барыне.

— Матушка-барыня, — загнусила она нараспев, — и Петр тоже большевиком стал, я к нему со всей вежливостью, так и мол и так, барыня приказала, а он на меня как цыкнет, как ногами затопочет, да как кулачищем по столу хватит, чуть всю посуду не перебил! Нет, говорит, теперь господ, теперь, говорит, революция, где, говорит, захочет Степан, там и будет жить, да опять кулачищем как хватит.

Анна Григорьевна сверкнула глазами и встала, шумя своим шелковым платьем.

— А, так... — грозно начала она.

Но в этот миг на улице послышались крики, грохот проезжавшего грузовика, старый дом затрясся и в стеклянном шкафу жалобно зазвенели старинные фарфоровые чашки и вазочки, так бережно хранимые Анной Григорьевной.