Великий перевал - Сергей Заяицкий

У выхода все еще стоял старик. Он снова стал бормотать что-то, обращаясь к директору. У того лицо вдруг побагровело. Он обернулся и так сильно толкнул старика, что тот не удержался и тяжело сел на землю. Клюка его откатилась.

— Вы дурной человек, — вдруг крикнул Вася, совершенно неожиданно для себя.

Иван Андреевич испуганно стал вытирать платком лысину. Глаза у директора стали злые и круглые, как у филина. Только Федя стоял равнодушно, изображая на лице презрение.

— Что делать, паныч, — сказал директор, криво усмехаясь, — таким уродился, постараюсь исправиться, а только вот мой вам совет: за эту сволочь не заступайтесь, не мы их, так они нас; на будущее время язык за зубами придерживайте, еще вершка на четыре подрасти нужно.

Вася весь дрожал от негодования, а Иван Андреевич был красен, как рак. Увидав, что из знакомства Васи с Федей все равно не выйдет никакого толку, он поспешил усадить его в автомобиль и велел шофферу отвезти его в «Ястребиху».

Вася ехал один в автомобиле по степи, солнце склонялось к западу. Прохладный ветерок дул навстречу. Кузнечики громко трещали в траве. Вася любил быструю езду на автомобиле, но в этот вечер даже это не радовало его. На душе у него было тяжело.

«Почему все так несправедливо устроено? — думал он, — ведь вот Иван Андреевич толкует, что старость нужно уважать, а между тем, когда директор толкнул старика, он и не подумал заступиться. И на меня рассердился! Ведь если бы этот старик не был бедным, то директор не посмел бы толкнуть его».

Когда автомобиль заворачивал в парк, по дороге из деревни навстречу им проскакали деревенские ребятишки верхом на лошадях. Среди них Вася узнал и Петьку. Он мчался верхом на гнедой кобылке со спутанной гривой; громкий гудок автомобиля испугал ее, она шарахнулась в сторону и захрапела, но Петька так успокоительно цыкнул, что лошадь мигом успокоилась.

Вася невольно вспомнил Федю и его двадцать семь галстуков. Петька был ему куда больше по сердцу.

У подъезда Васю встретил Франц Маркович.

— Ступай ужинать, негодяй, — сказал он, и прибавил наставительно: — хотя тейбе нюжно не кушанье, тейбе нюжно кнут.

V. НОВОЕ НЕПОСЛУШАНИЕ

Прошло несколько недель. За это время Франц Маркович не отпускал Васю ни на шаг, и Вася был лишен возможности вновь увидаться с деревенскими мальчиками. Ему было очень скучно. Однажды ночью он долго не мог заснуть. Шел уже август и ночь была хотя еще теплая, но очень темная. Вася подошел к открытому окну. Было тихо, тихо. Из-за парка со стороны реки слышались порою фырканье лошадей и возгласы стороживших их мальчиков. Вася оделся, спустился по липе и побежал по темному парку.

Около реки горел костер. Черные тени стреноженных лошадей вырисовывались на фоне звездного неба.

Вокруг костра лежали и сидели мальчики.

Вася хотел было подкрасться незаметно, чтобы послушать, о чем они говорят, но внезапно послышался громкий лай. Жулан почуял своего друга и теперь мчался в темноте, оглашая луг веселым лаем.

— Эй, кто там? — крикнул Петька.

— Это я.

— Кто я?

Вася в это время подошел к костру.

— А, барин, — произнес Петька насмешливо-добродушно, — с чем пожаловал? Али опять купаться собрался?

— Нет, — отвечал Вася смущенно, — погулять захотелось.

— Делать тебе, нечего, вот, ты и шляешься, выпорет тебя твой француз, ей-богу, выпорет!

— И нам влетит, — сказал другой очень маленький, но очень широкоплечий мальчик, — ты, барчук, лучше отчаливай!

— Никто не узнает, я только немножко посижу, одному скучно.

— Ишь, денег куры не клюют, а он скучает! Эх, барин, много у тебя добра всякого, земли одной сколько! А что, ребята, правда ли, али нет, говорил брат учителев, будто землю у господ отнимут и нам предоставят?

Наступило молчание.

— Чу... — сказал один из мальчиков.

— Что?

— Ровно что грохнуло; говорят, ночью, коли ветру нет, слыхать, как на войне из пушек палят.

Все рассмеялись.

— Сказал! да отсюда до войны неделю скачи, не доскачешь.

— И ведь вот, — начал третий мальчик после краткого молчания, — сколько ее, земли-то, глазом не обоймешь, ногами не обойдешь, а все тесно!

— Кому тесно, а кому просторно, вот ему, — Петька кивнул на Васю, — ему просторно, он и не знает, сколько у него этой земли.

— И почему это у одних много, а у других мало?

— Будет время, — сказал Петька, тряхнув волосами, — будет время такое, что у всех все пойдет поровну, и войны не будет и никакой ссоры. Все будут довольны, и все работать будут, да ты чего фыркаешь, я тебе это не зря говорю. К нам, ребята, шарманщик на деревню приходил, и не простой это был шарманщик... а... слово-то позабыл! Во... во... агитатор! Так он бумажки раздавал и на них все это пропечатано. Как война кончится, так все и пойдет по-другому!

Вася вернулся домой только на заре.

Почти каждую ночь стал он убегать к своим новым друзьям. Они совсем перестали его дичиться, и ему было приятно слушать их простые, но по-своему серьезные беседы. Он никак не мог понять, почему Анна Григорьевна все время называла их хулиганами.

Однажды Вася возвращался домой. Заря едва-едва забрезжила на востоке. Вася по-обыкновению взобрался на липу и собирался уже перелезть на крышу терассы, как вдруг ветвь хрустнула, обломилась, и Вася шлепнулся на землю. Когда он попробовал встать, он почувствовал такую сильную боль в правой ноге, что вскрикнул и чуть-чуть не потерял сознание. На его крик прибежал ночной сторож, разбудил кого-то из прислуги, та подняла экономку Дарью Савельевну, и Васю внесли в дом под общее оханье и причитанье. Проснулся Франц Маркович, проснулась Анна Григорьевна, и тут на Васю обрушился целый град строгих внушений и нравоучений. Анна Григорьевна сразу догадалась, зачем ему понадобилось вылезать из окна. То, что Вася вывихнул себе ногу, ее нисколько не удовлетворило. Она, правда, каждый день вызывала доктора, но если сама заходила к Васе, то только за тем, чтобы напомнить ему о его непослушании.

— Бог все видит, — говорила она, — и он не терпит хулиганства.

Франц Маркович, чтобы угодить ей, тоже бранил Васю, называл его ослиным мозгом и русским дурачком.

Однажды горничная, улучив момент, когда никого не было в Васиной комнате, сунула ему что-то под подушку, — это Петька прислал ему в подарок яблоко.

К концу августа Вася мог уже немного ходить по комнате. Анна Григорьевна решила, что время переезжать в Москву. Она боялась, что Вася, поправившись, опять возобновит свои «шалости». Васе было очень грустно расставаться со своими приятелями. Он даже не имел возможности с ними проститься, но когда коляска с Анной Григорьевной и тарантас, где сидели Франц Маркович и Вася, выезжали из ворот «Ястребихи», мальчики издали махали ему шапками.

Все это происходило в конце лета 1916 г.

VI. В ТЕМНОТЕ

Холодная сентябрьская ночь окутала все непроницаемым мраком.

Два солдата шли в темноте по высокому берегу Днестра, который еле слышно плескался где-то внизу. Лее, покрывавший берег, глухо шумел в темноте. На том берегу изредка вспыхивал огонек и тотчас же потухал,

— Долго ли нам еще итти, Степан? — спросил один из солдат.

— Долго еще, дядя Влас, — отвечал Степан, — успеем еще прогуляться.

Они невольно говорили вполголоса. Немецкие расположения были всего в одной версте, мост, по которому они рассчитывали перейти на тот берег, оказался взорванным, и теперь им пришлось добираться до ближайшего понтонного моста.

В темноте они наткнулись на какие-то обгорелые балки и остатки забора. Повидимому, тут раньше было жилье.

— Ишь, — сказал дядя Влас, — небось человек прежде жил, чай, дом строил, обдумывал, как все лучше сделать, а хватанули его снарядом и только мокрое местечко осталось. И сколько эта война зла людям понаделала!

— И еще понаделает, — сказал Степан, — коли долго дураки еще воевать будут!

Дядя Влас с удивлением посмотрел на него.

— Такого приказа нет еще, чтобы войну кончать, — сказал он.

— А ты не воюй, вот тебе и приказ.

— Ишь ты какой, а сам небось добровольцем пошел!

Степан сердито поправил фуражку.

— С дуру пошел, карахтер у меня беспокойный, на месте мне не сидится, а как посидел два года в окопах, так и понял.

— Что понял?

— А то, что не с тем воюем.

— А с кем же воевать-то?

— А вот обмозгуй!

Дядя Влас с минуту шел молча, должно быть обмозговывал.

Он вдруг остановился и сказал, пристально глядя на Степана:

— А ведь я понял, куда ты гнешь!

— Понял, и ладно!

— Нет, не ладно! Страшное это дело!

— А в окопах сидеть не страшно?

Перед ними вдруг ярко забелело что-то. Сноп ослепительных лучей пересек им дорогу и далеко врезался в ночь.