От дела не отрывать! - Чудомир

там ни было — их дело! Лучше помалкивать, не то рассоришься с людьми, так я думаю; каждый что ни делает, сам за себя отвечает… Ну, а я уж пойду — дома оставила дочку жарить лук, так боюсь, как бы не сожгла, вонь пойдет — не хуже, чем на улице, когда идешь мимо Парапанкиных. Дом-то у них, как назло, на углу! Одно название, что дом, зато окна на две улицы выходят. У одного окна все время мать торчит, у другого — дочь; не успеет человек мимо пройти, как весь род его по косточкам переберут. А вокруг горелой стряпней так и разит! Ох, сестрица, ведь она старуха уже, а дочерним умом живет! То будто какой-то инженер за дочкой ухаживает, то судья сватается — словно с ума они посходили и сами набиваются всю жизнь горелое есть! Глядишь, и получится, как с Дешой Колисуковой! Ухаживали за ней, упрашивали ее, даже увезти собирались, а до сего дня дома сидит, вся иссохлась и в морщинах уже; теперь и Эню Обходчик от нее нос воротит. А ему-то какого рожна надо? Самого мать родила за четыре месяца до срока, и будто я не помню, какая слава о ней по ихнему кварталу ходила!..

Вчера вечером, уже когда стемнело, собирала я белье во дворе, как вдруг: трррр! — что-то посыпалось за два-три дома от нас. Бросила я белье на дрова и бежать туда — и что ты думаешь? У Пены Цанковичиной, у вдовы, с ограды, слева от ворот, вижу — три черепицы свалились. Темно было, я не разглядела хорошенько, с чего бы это так; нарочно сходила туда утром и нашла на том месте три мужских следа — кто-то в резиновой обуви ходил. Спрашиваю ее, что это за грохот был ночью, а она: «Это кот, говорит, госпожа, прыгнул через ограду и сбил черепицу…» Знаю я этого кота, сестрица, — у него дома кошка и двое котят, а сам работает в финансовом управлении, да только не люблю болтать про такое!

А все-таки меня зло берет, что она святой прикидывается, — ни одной службы в церкви не пропустит и глаз на людей не подымает. Про таких наш Грую знаешь что говорит: «Глаза-то долу, а думает про голых!» Верная пословица, хоть и не мне ее говорить! Ищем плохое у соседей, будто у нас самих все как по маслу идет. Такую сноху взяли, сестра Сийка, сохрани тебя господь до девятого колена! Как замуж вышла, все болеет, все ей неможется. Желчь у нее, видишь ли, разливается и желудок очень чувствительный. Вроде все диету соблюдает, а сама на второй день рождества, пока я была в гостях, полпоросенка стрескала! Хорошо, что я по гостям хожу, так хоть люди угощают, а то ведь дома теперь не наешься! Из-за нее ни варенья, сестрица, ни сахару, ни колбасы домашней не осталось! Я было подумала, что коль она сидит на своей диете, так хоть солений трогать не будет, а заглянула в корчагу — только перчика стручочки плавают!

Говорила я нашему Пройко: слушайся меня, сынок, найду тебе подходящую девушку, я ведь их всех знаю и в городе, и во всей округе. Как только не уговаривала! Так нет — понесся в Габрово и аж оттуда ее приволок. Умные люди из Габрова кошки не возьмут, а он жену притащил! Простоват оказался наш Пройко — в отца пошел. Нет чтобы посоветоваться, порасспросить, посмотреть, как люди живут да какое у них обзаведенье, — бросился очертя голову в омут, женился! Сколько раз ему говорила, сходи к попадье или к вам, посмотри, как люди своим домом живут. Вот братец Боню умно поступил, когда на тебе женился. Правда, зубы у тебя редковаты и малость прихрамываешь, да ведь по кухне-то маршировать не к чему! За домом ты следишь неплохо, детишки у тебя прибраны, и у брата Боню каждую субботу чистая рубашка, а у нас-то все поразбросано, грязища, сущая конфузия… Рассказать бы тебе все по порядку, сестра Сийка, да не в моем это характере… Не из тех я!..

ТУРИСТЫ

— Давай и мы с тобой, Цветко, устроим экскурсию в горы! — сказала как-то раз в субботу мадам Гоца своему мужу. — Весь город, и кривые, и хромые, ходят подышать свежим воздухом и фигуру свою поправить; только мы с тобой отсиживаемся дома и толстеем. С позапрошлого лета все думаем. Тем летом ботинки себе купила, совсем было собрались и опять прособирались!.. Посмотри, на что ты похож, весь жиром заплыл, да и я не лучше! Хватит без толку валяться! Завтра же пойдем! Соглашайся, не то одна уйду с туристами. Сто десять килограмм набралось, больше не хочу. Одна пойду! Слышишь?

— Ладно, ладно, — пробурчал дядюшка Цветко и, повернувшись на другой бок на кушетке, снова захрапел, как мотоцикл.

Мадам Гоца захлопотала, стала собираться в дорогу: послала служанку на базар купить мяса для котлет, сардинок, сосисок, халвы, помидоров, огурцов, перцу; сварила четырнадцать яиц, наполнила жестянку абрикосовым повидлом, не забыла отрезать и полкольца копченой колбасы. Уложив две ковриги хлеба — ржаного для регулирования пищеварения и белого, — она сунула в рюкзак манерку с вином, бутылку коньяка, спиртовку, кофе, коврик, плащ, смену белья, чулки, мыло, зубные щетки, зубочистки, вилки, ножи, две тарелки, вазелин, аспирин, йод и присыпку, и рюкзак растолстел, как сама мадам Гоца. С вечера супруги отужинали рано и легли спать.

Дядюшка Цветко как только лег, сразу заснул и громко захрапел. А мадам Гоца, или Оче, как ласково называл ее муж, в предвкушении прелестей завтрашнего дня заснула не сразу и только минуты три спустя захрапела мерно и звучно, но октавой выше мужа.

Утром, когда служанка разбудила их, дядюшка Цветко вспомнил о том, что его ожидает, вздохнул и пошел в кухню умываться, а тут, увидев устрашающий рюкзак, пошатнулся и еле удержался на ногах. Потом, с видом человека, которого ведут на заклание, он стал напяливать свои довоенные охотничьи бриджи, но они оказались настолько узкими, что не застегивались под коленом, и их пришлось скрепить английскими булавками. Надев старый пиджак, нахлобучив изъеденную молью фуражку, он перевел дух и уселся на тахту в ожидании новых приказаний.

Мадам Оче решила было отправиться в путь без пояса, но, помаршировав в ночной рубашке по двору и убедившись, что живот ее движется не в такт шагам, а забегает вперед, вернулась в спальню и затянулась поясом. После этого она добавила в рюкзак немного ветчины и два лимона, перекинула через плечо туристские ботинки, чтоб обуть