От дела не отрывать! - Чудомир

постоянного делегата от Северной Болгарии. Папунчев, как ты знаешь, уже депутат, а я верчусь около него, и, когда понадоблюсь, он таскает меня по учреждениям то под видом старосты, то податного инспектора, то фельдшера. Кое-что перепадает. Я доволен. И приработки бывают. Познакомил он меня, понимаешь, и с другими депутатами, так они меня тоже используют. Кем только я не был в этом году! Только попом не был, но и это может случиться. Вот я и отпустил бороду: вдруг кому-нибудь поп понадобится! Пусть растет на всякий случай.

И Я КОГДА-НИБУДЬ ВСЕ ВЫЛОЖУ

До шести часов оставалось несколько минут. Чиновники из комнаты № 5 давно уже бросили работу. Молодой писарь, положив среди бумаг открытку, пожирал глазами изображенную на ней голую женщину. Делопроизводитель, сняв стекло со своих старомодных часов, уже битый час чистил спичкой циферблат и никак не мог распутать обвившийся вокруг минутной стрелки длинный волос. Архивариус, широко разинув рот, таращился в круглое зеркальце, величиной с заплату на его брюках, стараясь доискаться до причин невыносимой боли, которую ему причинял оставшийся зуб мудрости. Машинистка, нагнувшись, тщетно пыталась поймать спустившуюся под коленом петлю у чулка. Только аккуратный и безобидный, как муха, старший писарь дядюшка Милю Епитропов, не подымая головы, вписывал в книгу какие-то решения. Когда большие часы в коридоре мерно пробили шесть раз и все стали одеваться, он поспешно встал, взглянул на часы, дабы окончательно убедиться, что рабочий день окончен, свирепо огляделся вокруг и внезапно хватил кулаком по столу так, что чернильница отскочила, как мячик, а папки посыпались на пол, и заорал во все горло:

— Коррупция! Коррупция и повсеместное расхищение царят в этом ведомстве! Не управление, а хаос! Анархия! Вертеп!

Сослуживцы остолбенели. Секунду никто не двигался с места. Потом молодой писарь мгновенно сунул открытку за пазуху, а машинистка подскочила от страха.

— Разве это порядок, — гремел дядюшка Милю, — разве это работа? Не ценят способных людей! Справедливости нет! Уважения к персоналу нет! Издеваются надо мной, над тобой, над ним! Попирают жизненные интересы нации! А как подбирают персонал! Зачем нам столько машинисток? Я хочу знать — зачем? Я хочу знать, и я знаю! Знаю! Взятки берут! Подкупы процветают! Всякие гнусности происходят! Но я больше не буду молчать! Не буду!

Он схватил шляпу и вылетел в коридор.

Чиновники испуганно переглянулись. Делопроизводитель, сунув часы в карман, прошептал:

— Рехнулся, бедняга, рехнулся, вот и все!

— Должно быть, от жары, — заметил архивариус. — Сколько лет его помню, он слова против начальства не вымолвил.

— Должно быть, в обед надавала ему жена по шее, вот и бесится, — сказала машинистка. — Пробрешется, и все пройдет!

— Его песенка спета, — возразил архивариус. — Он помешался. Ясно как белый день. Разве вы не заметили, какие у него мутные глаза? И пена выступила на губах!

— Уж не укусила ли его бешеная собака, а? Надо сообщить в полицию, а то натворит чего-нибудь на улице.

Только дядюшка Йото, рассыльный, прислонившись к дверному косяку, посмеивался про себя и, отерев рукавом свои огромные усы, неторопливо объяснил:

— Ничего с ним не случилось, и не ломайте голову попусту! Здоров наш Милю, как теленок. Вчера выслужил срок до пенсии, вот и расхрабрился. Послужу-ка, — говорит, — дядя Йото, еще денек про запас, на случай если ошибся в расчетах, да и устрою тарарам — облегчу душеньку. Вот он и устроил, только и всего! — Дядюшка Йото поддернул брюки, затянул ремень на дырочку потуже и продолжал, словно про себя: — Вроде и мне недолго осталось. Попрошу Милю подсчитать как следует, а там, глядишь, и я когда-нибудь все выложу. Дожить бы только до того дня!

НАШ ПОНДЮ

— Когда бог хочет кого-нибудь наказать, он делает его учителем, — начал старый преподаватель истории. — Так сказал Сократ. А теперь послушай, что тебе я расскажу: видишь вон того сутулого, с длинной шеей, который стоит возле клуба? Посмотри на него хорошенько и слушай! Когда-то этот человек был моим учеником. Я преподавал историю, и, так как часов у меня не хватало, мне дали дополнительно вести и рисование.

Этот парень тогда отличался изумительным невежеством и причинял мне много забот. Чего только я ни делал, чтобы расшевелить его, — ничто не помогало. Вызову, бывало, его и велю, например, показать границы Месопотамии. Начнет он водить пальцем по Галлипольскому полуострову, обведет Серскую равнину, перейдет Вардар, упрется в долину Шкумбы и хлопает глазами…

В другой раз спрашиваю его из истории евреев.

— Ну, а теперь, Пондю, — говорю ему, — покажи мне сначала, где находится город Иерусалим!

И он опять пускается в кругосветное путешествие по Алжиру, Марокко, Тунису, потом обратно, через моря и горы, останавливается посреди Восточной Сибири, смотрит на меня, как баран, и молчит.

Рисование у него тоже шло из рук вон плохо. Мало того, он еще оказался дальтоником! Настоящим дальтоником. Рисуем, например, кувшин. Самый обыкновенный простой кувшин. А у него получается не то четвертная бутыль, не то самогонный аппарат, словом, все, что угодно, только не кувшин. Начнем раскрашивать, а он все тени кладет красной краской. Киноварью, чистейшей киноварью! Однажды я велел им рисовать чучело вороны, так он и ее раскрасил красной краской. Запросто большевизировал ворону! Конечно, я выставил ему неудовлетворительные оценки за семестр по обоим предметам. Двойки-то я ему поставил, но и себе повесил камень на шею. Как накинулись на меня его отец, мать, тетка, какой-то родственник-адвокат, школьный попечитель, даже городской голова вмешался! Мальчик, мол, из бедной семьи, живет в тяжелых условиях, глаза у него слабые, но его будут лечить. Кое-как уговорили меня, и в конце года я согласился перевести его в старший класс.

На следующий год я с ужасом узнал, что Пондю опять попал в мой класс. К тому же партия его отца пришла к власти, и отец занял видное положение в городке. Пришел Пондю на занятия, разжиревший, в синих очках; сидит и ухмыляется. За лето он еще больше отупел. Бился я с ним и так и эдак, лишь бы хоть что-нибудь из него вытянуть — как об стенку горох! Опять выставил ему слабые оценки за полугодие. Тогда взялись за меня околийский начальник, пристав, акцизный, председатель околийского бюро, депутат и трое сыщиков. Потянулись один за другим, и каждый недвусмысленно намекает, что или Пондю должен в следующий класс перейти, или я из школы уйти. Думал я, думал: четверо детей на руках, ни дома своего, ни состояния, куда денешься среди зимы! Поставил я ему тройки и